Бесы полностью

Н-нет. Я не очень боюсь. Но ваше дело совсем другое. Я вас предупре­дил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний вопрос.

Ради Бога! — воскликнул Шатов, стремительно вскакивая с места.

То есть? — вопросительно посмотрел Николай Всеволодович.

Делайте, делайте ваш вопрос, ради Бога, — в невыразимом волнении повторял Шатов, — но с тем, что и я вам сделаю вопрос. Я умоляю, что вы по­зволите. я не могу. делайте ваш вопрос!

Ставрогин подождал немного и начал:

Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеев­ну и что она любила вас видеть и слушать. Так ли это?

Да. слушала. — смутился несколько Шатов.

Я имею намерение на этих днях публично объявить здесь в городе о браке моем с нею.

Разве это возможно? — прошептал чуть не в ужасе Шатов.

То есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений; свидетели брака здесь. Всё это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор, то потому только, что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и, наконец, сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим родственником) дали тогда слово молчать.

Я не про то. Вы говорите так спокойно. но продолжайте! Послушай­те, вас ведь не силой принудили к этому браку, ведь нет?

Нет, меня никто не принуждал силой, — улыбнулся Николай Всеволо­дович на задорную поспешность Шатова.

А что она там про ребенка своего толкует ? — торопился в горячке и без связи Шатов.

Про ребенка своего толкует? Ба! Я не знал, в первый раз слышу. У ней не было ребенка и быть не могло: Марья Тимофеевна девица.

А! Так я и думал! Слушайте!

Что с вами, Шатов?

Шатов закрыл лицо руками, повернулся, но вдруг крепко схватил за пле­чо Ставрогина.

Знаете ли, знаете ли вы по крайней мере, — прокричал он, — для чего вы всё это наделали и для чего решаетесь на такую кару теперь?

Ваш вопрос умен и язвителен, но я вас тоже намерен удивить: да, я по­чти знаю, для чего я тогда женился и для чего решаюсь на такую «кару» те­перь, как вы выразились.

Оставим это. об этом после, подождите говорить; будем о главном, о главном: я вас ждал два года.

Да?

Я вас слишком давно ждал, я беспрерывно думал о вас. Вы единый чело­век, который бы мог. Я еще из Америки вам писал об этом.

Я очень помню ваше длинное письмо.

Длинное, чтобы быть прочитанным? Согласен; шесть почтовых листов. Молчите, молчите! Скажите: можете вы уделить мне еще десять минут, но те­перь же, сейчас же. Я слишком долго вас ждал!

Извольте, уделю полчаса, но только не более, если это для вас возможно.

И с тем, однако, — подхватил яростно Шатов, — чтобы вы переменили ваш тон. Слышите, я требую, тогда как должен молить. Понимаете ли вы, что значит требовать, тогда как должно молить?

Понимаю, что таким образом вы возноситесь над всем обыкновенным для более высших целей, — чуть-чуть усмехнулся Николай Всеволодович, — я с прискорбием тоже вижу, что вы в лихорадке.

Я уважения прошу к себе, требую! — кричал Шатов, — не к моей лич­ности, — к черту ее, — а к другому, на это только время, для нескольких слов. Мы два существа и сошлись в беспредельности. в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий! Заговорите хоть раз в жизни го­лосом человеческим. Я не для себя, а для вас. Понимаете ли, что вы должны простить мне этот удар по лицу уже по тому одному, что я дал вам случай по­знать при этом вашу беспредельную силу. Опять вы улыбаетесь вашею брез­гливою светскою улыбкой. О, когда вы поймете меня! Прочь барича! Пойми­те же, что я этого требую, требую, иначе не хочу говорить, не стану ни за что!

Исступление его доходило до бреду; Николай Всеволодович нахмурился и как бы стал осторожнее.

Если я уж остался на полчаса, — внушительно и серьезно промолвил он, — тогда как мне время так дорого, то поверьте, что намерен слушать вас по крайней мере с интересом и. и убежден, что услышу от вас много нового.

Он сел на стул.

Садитесь! — крикнул Шатов и как-то вдруг сел и сам.

Позвольте, однако, напомнить, — спохватился еще раз Ставрогин, — что я начал было целую к вам просьбу насчет Марьи Тимофеевны, для нее по крайней мере очень важную.

Ну? — нахмурился вдруг Шатов с видом человека, которого вдруг пере­били на самом важном месте и который хоть и глядит на вас, но не успел еще понять вашего вопроса.

И вы мне не дали докончить, — договорил с улыбкой Николай Всево­лодович.

Э, ну вздор, потом! — брезгливо отмахнулся рукой Шатов, осмыслив наконец претензию, и прямо перешел к своей главной теме.

VII