Бесы полностью

Но позвольте же и мне, наконец, спросить, — возвысил голос Ставро- гин, — к чему ведет весь этот нетерпеливый и. злобный экзамен?

Этот экзамен пройдет навеки и никогда больше не напомнится вам.

Вы всё настаиваете, что мы вне пространства и времени.

Молчите! — вдруг крикнул Шатов. — Я глуп и неловок, но погибай мое имя в смешном! Дозволите ли вы мне повторить пред вами всю главную вашу тогдашнюю мысль. О, только десять строк, одно заключение.

Повторите, если только одно заключение.

Ставрогин сделал было движение взглянуть на часы, но удержался и не взглянул.

Шатов принагнулся опять на стуле и на мгновение даже опять было под­нял палец.

Ни один народ, — начал он, как бы читая по строкам и в то же время продолжая грозно смотреть на Ставрогина, — ни один народ еще не устраи­вался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеиз­мом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключитель­но. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполня­ли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и го­сподствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец от­рицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения сво­его бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит Писание, «реки воды живой», иссякновением которых так угрожает Апокалипсис[432]. Начало эсте­тическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. «Искание Бога» — как называю я всего проще[433]. Цель всего движе­ния народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть един­ственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у мно­гих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими наро­дами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог. Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собст­венное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начина­ют у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда выми­рают народы и тогда самое различие между злом и добром начинает стирать­ся и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жал­ко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим от­личалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия. Полунаука — это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и ра­бов, деспот, пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно пота­кает ему. Всё это ваши собственные слова, Ставрогин, кроме только слов о по­лунауке; эти мои, потому что я сам только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова.

Не думаю, чтобы не изменили, — осторожно заметил Ставрогин, — вы пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того. Уж одно то, что вы Бога низводите до простого атрибута народности.

Он с усиленным и особливым вниманием начал вдруг следить за Шато- вым, и не столько за словами его, сколько за ним самим.