Бесы полностью

Слушайте, князь, — повторила она в третий раз твердым голосом, с неприятною, хлопотливою миной в лице. — Как сказали вы мне тогда в ка­рете, что брак будет объявлен, я тогда же испугалась, что тайна кончится. Теперь уж и не знаю; всё думала и ясно вижу, что совсем не гожусь. Наря­диться сумею, принять тоже, пожалуй, могу: эка беда на чашку чая пригла­сить, особенно коли есть лакеи. Но ведь все-таки как посмотрят со сторо­ны. Я тогда, в воскресенье, многое в том доме утром разглядела. Эта барыш­ня хорошенькая на меня всё время глядела, особенно когда вы вошли. Ведь это вы тогда вошли, а? Мать ее просто смешная светская старушонка. Мой Лебядкин тоже отличился; я, чтобы не рассмеяться, всё в потолок смотрела, хорошо там потолок расписан. Матери его игуменьей бы только быть; боюсь я ее, хоть и подарила черную шаль. Должно быть, все они аттестовали тогда меня с неожиданной стороны; я не сержусь, только сижу я тогда и думаю: какая я им родня? Конечно, с графини требуются только душевные качест­ва, — потому что для хозяйственных у ней много лакеев, — да еще какое- нибудь светское кокетство, чтоб уметь принять иностранных путешествен­ников. Но все-таки тогда в воскресенье они смотрели на меня с безнадежно­стью. Одна Даша ангел. Очень я боюсь, чтоб они не огорчили его как-нибудь неосторожным отзывом на мой счет.

Не бойтесь и не тревожьтесь, — скривил рот Николай Всеволодович.

...но только вдруг, после минутного почти выжидания, в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугав­шийся ребенок...

Впрочем, ничего мне это не составит, если ему и стыдно за меня будет немножко, потому тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку ко­нечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня.

Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна?

Кто, я? нет, — простодушно усмехнулась она. — Совсем-таки нет. По­смотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало весе­лья — гнусно мне это всё. Мне, впрочем, теперь никого не жалко, кроме себя самой.

Я слышал, вам с братом худо было жить без меня?

Это кто вам сказал? Вздор; теперь хуже гораздо; теперь сны нехороши, а сны нехороши стали потому, что вы приехали. Вы-то, спрашивается, зачем появились, скажите, пожалуйста?

А не хотите ли опять в монастырь?

Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат! Эка невидаль мне ваш монастырь! Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду? Теперь уж одна-одинешенька! Поздно мне третью жизнь начинать.

Вы за что-то очень сердитесь, уж не боитесь ли, что я вас разлюбил?

Об вас я и совсем не забочусь. Я сама боюсь, чтобы кого очень не раз­любить.

Она презрительно усмехнулась.

Виновата я, должно быть, пред ним в чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, — вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и вышло, что правда была.

Да что вышло-то?

Боюсь только, нет ли тут чего с его стороны, — продолжала она, не отве­чая на вопрос, даже вовсе его не расслышав. — Опять-таки не мог же он сой­тись с такими людишками. Графиня съесть меня рада, хоть и в карету с собой посадила. Все в заговоре — неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.) Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?[466]

Николай Всеволодович промолчал.

А впрочем, я теперь поворочусь к вам и буду на вас смотреть, — как бы решилась она вдруг, — поворотитесь и вы ко мне и поглядите на меня, только пристальнее. Я в последний раз хочу удостовериться.

Я смотрю на вас уже давно.

Гм, — проговорила Марья Тимофеевна, сильно всматриваясь, — потол­стели вы очень.

Она хотела было еще что-то сказать, но вдруг опять, в третий раз, давеш­ний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою руку.

Да что с вами? — вскричал Николай Всеволодович почти в бешенстве.

Но испуг продолжался только одно мгновение; лицо ее перекосилось ка­кою-то странною улыбкой, подозрительною, неприятною.

Я прошу вас, князь, встаньте и войдите, — произнесла она вдруг твер­дым и настойчивым голосом.

Как войдите?. Куда я войду?

Я все пять лет только и представляла себе, как он войдет. Встаньте сей­час и уйдите за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это будет.

Николай Всеволодович проскрежетал про себя зубами и проворчал что- то неразборчивое.