Бесы полностью

Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. — и в отчаянии, в слезах капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимав­шем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он рассказал, что еще в Петербурге «увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом», и, не зная ничего, «ни в чем не повинный», разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятка­ми у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы со­вал, в карманы пропускал.[462] А потом и деньги стал от них получать, «потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!». В двух губерниях по уездам раз­брасывал «всякую дрянь». — О, Николай Всеволодович, — восклицал он, — всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходи­ли с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, — подумайте-с! Самого содрогание берет, а раз­брасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того ни с сего: «Запирайте скорее церкви, уничтожайте Бога, нарушайте браки, уничтожай­те права наследства, берите ножи», и только, и черт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поко­лотили, да, дай Бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захва­тили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал[463]; да, слава Богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социаль­ной жены. В июне месяце опять в —ском уезде разбрасывал. Говорят, еще за­ставят. Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной! Николай Всево­лодович, я раб, я червь, но не Бог, тем только и отличаюсь от Державина². Но ведь средства-то, средства-то мои каковы!

Николай Всеволодович прослушал всё любопытно.

Многого я вовсе не знал, — сказал он, — разумеется, с вами всё мог­ло случиться. Слушайте, — сказал он, подумав, — если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только меня попугать доно­сом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать. Понимаете?

Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опас­ность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.

Николай Всеволодович усмехнулся.

В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поезд­ку. а впрочем, к Марье Тимофеевне пора, — и он встал со стула.

Николай Всеволодович, а как же с Марьей-то Тимофеевной?

Да так, как я сказывал.

Неужто и это правда?

Вы всё не верите?

Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?

Я посмотрю, — засмеялся Николай Всеволодович, — ну, пустите.

Не прикажете ли, я на крылечке постою-с. чтобы как-нибудь невзна­чай чего не подслушать. потому что комнатки крошечные.

Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.

Зонтик ваш. стоит ли для меня-с? — пересластил капитан.

Зонтика всякий стоит.

Разом определяете minimum прав человеческих.

Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И, однако же, почти тотчас же, как вышел на крыль­цо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хи­трят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.

«Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?» — скреблось в его голо­ве. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: «Правда, с таким чудот­ворцем всё сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресно­го-то афронта[464], да еще так, как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам про­возгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись, Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А если боится, то, значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько дней. Эй, не свернись, Лебядкин!..

Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так жут­ко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Черт знает что затевают эти черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад. Правда, кому бы я донес? „Не написали ли кому по глупости?" Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? „Вы в Петербург затем едете". Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точ­но сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять- таки сам боится, потому что накуролесил¹, или. или ничего не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох, жутко, Лебядкин, ох, как бы не промахнуться!..»