Бесы полностью

Капитан повысил тон: он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал. Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат¹. Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодо­вич сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он на­мерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обще­ству», а стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях. Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему.

Но ведь она. полоумная?

Я сделаю такие распоряжения.

Но. как же ваша родительница?

Ну, уж это как хочет.

Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом?

Может быть и да. Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится.

Как не относится! — вскричал капитан. — А я-то как же?

Ну, разумеется, вы не войдете в дом.

Да ведь я же родственник.

От таких родственников бегут. Зачем мне давать вам тогда деньги, рас­судите сами?

Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы, может быть, еще рассудите, вы не захотите наложить руки.[461] что подума­ют, что скажут в свете?

Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом. если это меня теперь тешит?

Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить.

Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!.. Вы, может быть, шутите-с, Ни­колай Всеволодович?

Нет, не шучу.

Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю. тогда я просьбу подам.

Вы ужасно глупы, капитан.

Пусть, но ведь это всё, что мне остается! — сбился совсем капитан. — Прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давали, а те­перь что же будет, если вы меня совсем бросите?

Ведь хотите же вы ехать в Петербург переменять карьеру. Кстати, прав­да, я слышал, что вы намерены ехать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других?

Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал.

Слушайте, капитан, — чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставро­гин, принагнувшись к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшу­чивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только игра­ет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. — Слушайте и гово­рите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы что- нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по глупости?

Нет-с, ничего не успел и. не думал, — неподвижно смотрел капитан.

Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь. Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите прав­ду, я кое-что слышал.

В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, — прошептал бедный капитан.

Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.

Николай Всеволодович! — задрожал капитан, — ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас.

Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.