Бесы полностью

Я заявляю, — прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять обра­щаясь к Маврикию Николаевичу, — что этот человек (он ткнул опять в сторо­ну Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух. умышленно. Это опять оби­да! Он хочет сделать дуэль невозможною!

Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, — твердо заявил Николай Всеволодович.

Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте! — кричал Гаганов.

Я совершенно присоединяюсь к мнению Николая Всеволодовича, — возгласил Кириллов.

Для чего он щадит меня? — бесновался Гаганов, не слушая. — Я прези­раю его пощаду. Я плюю. Я.

Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять, — с нетерпением про­говорил Николай Всеволодович, — я выстрелил вверх потому, что не хочу бо­лее никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит. Но не позволю нико­му вмешиваться в мое право.

Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? — вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.

Как же вас было не вызвать? — ввязался Кириллов. — Вы ничего не хо­тели слушать, как же от вас отвязаться!

Замечу только одно, — произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело, — если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может. по причинам деликатным и. ясным.

Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! — вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение. — Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю. я ничем не стесняю дуэли.

Коли так, встреча может продолжаться, — обратился Маврикий Нико­лаевич к Гаганову.

Господа, займите ваши места! — скомандовал Кириллов.

Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставро­гина. Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всево­лодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не со­знался в умышленном промахе. Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдо­подобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.

Опять! — проскрежетал он зубами. — Всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу стрелять в третий раз. во что бы ни стало.

Имеете полное право, — отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего. Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов до­шел до самого барьера и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для правильного выстрела. Ставрогин стоял с пи­столетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.

Слишком долго, слишком долго прицел! — стремительно прокричал Кириллов. — Стреляйте! стре-ляй-те! — Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича. Выстрел был доволь­но меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволо­довичу.

Стреляйте, не держите противника! — прокричал в чрезвычайном вол­нении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гагано­ва, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторо­ну, в рощу[477]. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как придавленный. Маврикий Ни­колаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал. Кириллов, уходя, снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направил­ся к лошадям. Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в галоп.

III

Что вы молчите? — нетерпеливо окликнул он Кириллова уже непода­леку от дома.

Что вам надо? — ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.

Ставрогин сдержал себя.

Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы.

Я не хотел обидеть этого. дурака, а обидел опять, — проговорил он тихо.

Да, вы обидели опять, — отрубил Кириллов, — и притом он не дурак.

Я сделал, однако, всё, что мог.

Нет.

Что же надо было сделать?

Не вызывать.

Еще снести битье по лицу?

Да, снести и битье.

Я начинаю ничего не понимать! — злобно проговорил Ставрогин. — Почему все ждут от меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне перено­сить то, чего никто не переносит, и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?[478]

Я думал, вы сами ищете бремени.

Я ищу бремени?

Да.

Вы. это видели?

Да.

Это так заметно?

Да.

Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражен.