Бесы полностью

Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодо­вича с графом К. Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних ре­форм были известны. Известна была и его замечательная деятельность, не­сколько приостановленная в самое последнее время. И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с одною из дочерей гра­фа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху. А что касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то даже дамы перестали о них упоминать. Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лиза- вету Николаевну уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, «франтящею» своими больными нервами. Обморок ее в день приезда Нико­лая Всеволодовича объяснили теперь просто испугом при безобразном по­ступке студента. Даже усиливали прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то хромо­ножке забыли окончательно; стыдились и помнить. «Да хоть бы и сто хромо­ножек, — кто молод не был!» Ставили на вид почтительность Николая Все­володовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким универ­ситетам. Поступок Артемия Павловича окончательно объявили бестактным: «своя своих не познаша»[481]; за Юлией же Михайловной окончательно призна­ли высшую проницательность.

Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах, на него устрем­ленных, читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович тот­час же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде. В обществе в губернском если кто раз появился, то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал по-прежнему ис­полнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находи­ли: «Человек претерпел, человек не то, что другие; есть о чем и задуматься». Даже гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад, теперь уважались и нравились.

Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли ту­жила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помо­гла, конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в выс­шей степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно «выбрал» у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три, однако, не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал мол­чать. Молчание принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце кам­нем, кошмаром, мучила ее странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди. Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользова­лась и выезжала чрезвычайно редко.

Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется, ни­кто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательны­ми словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сня­ли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья. «Я не понимала эту женщину!» — изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержа­ла себя независимо. Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже, может быть, немного и слишком. Она объявила, например, среди разговора, что никогда ничего не слыхивала о деятельности и учености Степана Трофимовича.

— Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского. Он безрассу­ден, но он еще молод; впрочем, с солидными знаниями. Но всё же это не ка­кой-нибудь отставной бывший критик.

Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимо­вич вовсе никогда не был критиком, а, напротив, всю жизнь прожил в ее доме.

Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, «слишком из­вестными всему свету», а в самое последнее время — своими трудами по ис­панской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких уни­верситетов и, кажется, еще что-то о Дрезденской Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофи­мовича.