Бесы полностью

Оставьте, оставьте сейчас! — вскричал он, вздрогнув от гнева, — и не смейте. сударь.

Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь?

Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans fa^on[536] и прошу вас припомнить.

Фу, черт, да ведь он и в самом деле!

Молчите же, молчите! — затопал по ковру ногами фон Лембке, — и не смейте.

Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство по­мимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что в последние дни про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степано­вичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минуты.

А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей. Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? — с некоторым даже достоинством произнес Петр Сте­панович. — Вот вам кстати и ваш роман, — положил он на стол большую, ве­скую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.

Лембке покраснел и замялся.

Где же вы отыскали? — осторожно спросил он с приливом радости, ко­торую сдержать не мог, но сдерживал, однако ж, изо всех сил.

Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда неловко на комод. Только третьего дня оты­скали, полы мыли, задали же вы мне, однако, работу!

Лембке строго опустил глаза.

Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня еще отыска­ли, а я удержал, всё читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и — недово­лен: мысль не моя. Да наплевать, однако, критиком никогда не бывал, но — оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это. это. это. черт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы, однако ж, умеете поднять на смех sans que cela paraisse![537]. Ну, там в девятой, десятой, это всё про любовь, не мое дело; эффектно, однако; за письмом Иг­ренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили. Знаете, оно чувст­вительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это то же прежнее обоготворение семейного счастия, приум­ножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуй­те! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог, да ведь тем сквер­нее. Читатель глуп по-прежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы. Ну да довольно, однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой.

Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев, между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом.

Я не какой-то такой, а я просто. всё неприятности, — пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу, — садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой. иногда при делах оно.

Манеры у меня одни.

Знаю-с и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопо­тах. Садитесь же.

Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.

III

Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? — кивнул он на про­кламацию. — Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в X-ской гу­бернии познакомился.

То есть в то время, как вы там проживали?

Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор навер­ху нарисован[538]. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та самая, точнехонько.

Да, топор. Видите — топор.

Что ж, топора испугались?

Я не топора-с. и не испугался-с, но дело это. дело такое, тут обстоя­тельства.

Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе-хе. А знаете, у вас на этой фа­брике сами рабочие скоро будут писать прокламации.

Как это? — строго уставился фон Лембке.

Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.

Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.

А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.

Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.

Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!

Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых. — укололся было опять фон Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из лю­бопытства, не скажет ли тот чего новенького.

А-а, опять старая знакомая! — перебил Петр Степанович, нацелив­шись на другую бумажку под пресс-папье, тоже вроде прокламации, очевидно заграничной печати, но в стихах. — Ну, эту я наизусть знаю: «Светлая лич­ность»! Посмотрим; ну так, «Светлая личность» и есть. Знаком с этой лич­ностью еще с заграницы. Где откопали?

Вы говорите, что видели за границей? — встрепенулся фон Лембке.

Еще бы, четыре месяца назад или даже пять.