Бесы полностью

Имя? имя? — нетерпеливо спросил Лембке, как бы вдруг о чем-то дога­давшись. Степан Трофимович еще осанистее повторил свое имя.

А-а-а! Это. это тот рассадник. Милостивый государь, вы заявили себя с такой точки. Вы профессор? Профессор?

Когда-то имел честь прочесть несколько лекций юношеству -ского уни­верситета.

Ю-но-шеству! — как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с кем говорит. — Я, мило­стивый государь мой, этого не допущу-с, — рассердился он вдруг ужасно. — Я юношества не допускаю. Это всё прокламации. Это наскок на общество, мило­стивый государь, морской наскок, флибустьерство. О чем изволите просить?

Напротив, ваша супруга просила меня читать завтра на ее празднике. Я же не прошу, а пришел искать прав моих.

На празднике? Праздника не будет. Я вашего праздника не допущу-с! Лекций? лекций? — вскричал он бешено.

Я бы очень желал, чтобы вы говорили со мной повежливее, ваше пре­восходительство, не топали ногами и не кричали на меня, как на мальчика.

Вы, может быть, понимаете, с кем говорите? — покраснел Лембке.

Совершенно, ваше превосходительство.

Я ограждаю собою общество, а вы его разрушаете. Разрушаете! Вы. Я, впрочем, об вас припоминаю: это вы состояли гувернером в доме генеральши Ставрогиной?

Да, я состоял. гувернером. в доме генеральши Ставрогиной.

И в продолжение двадцати лет составляли рассадник всего, что теперь накопилось. все плоды. Кажется, я вас сейчас видел на площади. Бойтесь, однако, милостивый государь, бойтесь; ваше направление мыслей известно. Будьте уверены, что я имею в виду. Я, милостивый государь, лекций ваших не могу допустить, не могу-с. С такими просьбами обращайтесь не ко мне.

Он опять хотел было пройти.

Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть — не лекцию, а что-нибудь литератур­ное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. По­корнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску? У меня взяли некото­рые книги, бумаги, частные, дорогие для меня письма и повезли по городу в тачке.

Кто обыскивал? — встрепенулся и опомнился совершенно Лембке и вдруг весь покраснел. Он быстро обернулся к полицеймейстеру. В сию минуту в дверях показалась согбенная, длинная, неуклюжая фигура Блюма.

А вот этот самый чиновник, — указал на него Степан Трофимович. Блюм выступил вперед с виноватым, но вовсе не сдающимся видом.

Vous ne faites que des betises[673], — с досадой и злобой бросил ему Лембке и вдруг как бы весь преобразился и разом пришел в себя. — Извините. — про­лепетал он с чрезвычайным замешательством и краснея как только можно, — это всё. всё это была одна лишь, вероятно, неловкость, недоразумение. одно лишь недоразумение.

Ваше превосходительство, — заметил Степан Трофимович, — в моло­дости я был свидетелем одного характерного случая. Раз в театре, в коридоре, некто быстро приблизился к кому-то и дал тому при всей публике звонкую пощечину. Разглядев тотчас же, что пострадавшее лицо было вовсе не то, ко­торому назначалась его пощечина, а совершенно другое, лишь несколько на то похожее, он, со злобой и торопясь, как человек, которому некогда терять золо­того времени, произнес точь-в-точь как теперь ваше превосходительство: «Я ошибся. извините, это недоразумение, одно лишь недоразумение». И когда обиженный человек все-таки продолжал обижаться и закричал, то с чрезвы­чайною досадой заметил ему: «Ведь говорю же вам, что это недоразумение, чего же вы еще кричите!»

Это. это, конечно, очень смешно. — криво улыбнулся Лембке, — но. но неужели вы не видите, как я сам несчастен?

Он почти вскрикнул и. и, кажется, хотел закрыть лицо руками.

Это неожиданное болезненное восклицание, чуть не рыдание, было не­стерпимо. Это, вероятно, была минута первого полного, со вчерашнего дня, яркого сознания всего происшедшего — и тотчас же затем отчаяния, полного, унизительного, предающегося; кто знает, — еще мгновение, и он, может быть, зарыдал бы на всю залу. Степан Трофимович сначала дико посмотрел на него, потом вдруг склонил голову и глубоко проникнутым голосом произнес:

Ваше превосходительство, не беспокойте себя более моею сварливою жалобой и велите только возвратить мне мои книги и письма.

Его прервали. В это самое мгновение с шумом возвратилась Юлия Михай­ловна со всею сопровождавшею ее компанией. Но тут мне хотелось бы опи­сать как можно подробнее.

III