Бесы полностью

Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается, сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я.

Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу, — безмерно расхохотался немец.

Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают, — неожиданно проговорил кто-то из незначительных молодых людей.

Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Во­шел Николай Ставрогин.

А мне сказали, что вас взяли в часть? — громко проговорил он, обраща­ясь прежде всех к Степану Трофимовичу.

Нет, это был всего только частный случай, — скаламбурил Степан Тро­фимович.

Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою прось­бу, — опять подхватила Юлия Михайловна, — я надеюсь, что вы, невзирая на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не об­манете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше чтение на литературном утре.

Я не знаю, я. теперь.

Право, я так несчастна, Варвара Петровна. и представьте, именно когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет наме­рение от нас удалиться.

Похвала произнесена так громко, что я, конечно, должен был бы не рас­слышать, — отчеканил Степан Трофимович, — но не верю, чтобы моя бед­ная личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем, я.

Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату. — Я только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в сало­не градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!

Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того, — с энергией заступилась Юлия Михайловна.

Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-la, mon cher[684], — заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво припо­дымаясь с места.

Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон Лембке уже не­сколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайлов­на продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях, он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбе­жавшего Петра Степановича, и, только что Степан Трофимович успел прого­ворить свою сентенцию о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по до­роге Лямшина, который тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумле­нием, потирая плечо и представляясь, что его ужасно больно ушибли.

— Довольно! — проговорил фон Лембке, энергически схватив испуганно­го Степана Трофимовича за руку и изо всех сил сжимая ее в своей. — Доволь­но, флибустьеры нашего времени определены. Ни слова более. Меры приняты.

Он проговорил громко, на всю комнату, заключил энергически. Произве­денное впечатление было болезненное. Все почувствовали нечто неблагополуч­ное. Я видел, как Юлия Михайловна побледнела. Эффект завершился глупою случайностью. Объявив, что меры приняты, Лембке круто повернулся и быстро пошел из комнаты, но с двух шагов запнулся за ковер, клюнулся носом вперед и чуть было не упал. На мгновение он остановился, поглядел на то место, о кото­рое запнулся, и, вслух проговорив: «Переменить», — вышел в дверь. Юлия Ми­хайловна побежала вслед за ним. С ее выходом поднялся шум, в котором труд­но было что-нибудь разобрать. Говорили, что «расстроен», другие, что «под­вержен». Третьи показывали пальцем около лба; Лямшин в уголку наставил два пальца выше лба. Намекали на какие-то домашние происшествия, всё шепотом разумеется. Никто не брался за шляпу, а все ожидали. Я не знаю, что успела сде­лать Юлия Михайловна, но минут через пять она воротилась, стараясь изо всех сил казаться спокойною. Она отвечала уклончиво, что Андрей Антонович не­много в волнении, но что это ничего, что с ним это еще с детства, что она знает «гораздо лучше» и что завтрашний праздник, конечно, развеселит его. Затем еще несколько лестных, но единственно для приличия, слов Степану Трофимо­вичу и громкое приглашение членам комитета теперь же, сейчас, открыть заседа­ние. Тут только стали было не участвовавшие в комитете собираться домой; но болезненные приключения этого рокового дня еще не окончились.