Бесы полностью

Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то указывал. Юлия Михайлов­на, вся бледная, торопливо говорила о чем-то подбежавшему к ней князю. Но в эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более или менее официальных, ринулась из-за кулис на эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не понимаю, как мог он от них вырваться, но он вырвался, вновь подскочил к са­мому краю и успел еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком:

Но никогда Россия еще не доходила.

Но уже его тащили вновь. Я видел, как человек пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую загородку, так что та наконец и упала. Я видел потом, не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Вир­гинского), с тем же своим свертком под мышкой, так же одетая, такая же крас­ная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага своего гимназиста. Я успел даже расслышать фразу:

Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту.

Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман и задними ходами, мне извест­ными, выбрался из дому на улицу. Прежде всего, конечно, к Степану Трофи­мовичу.

Глава вторая ОКОНЧАНИЕ ПРАЗДНИКА

I

Он меня не принял. Он заперся и писал. На мой повторительный стук и зов отвечал сквозь двери:

Друг мой, я всё покончил, кто может требовать от меня более?

Вы ничего не кончили, а только способствовали, что всё провалилось. Ради Бога без каламбуров, Степан Трофимович; отворяйте. Надо принять меры; к вам еще могут прийти и вас оскорбить.

Я считал себя вправе быть особенно строгим и даже взыскательным. Я бо­ялся, чтоб он не предпринял чего-нибудь еще безумнее. Но, к удивлению мое­му, встретил необыкновенную твердость:

Не оскорбляйте же меня первый. Благодарю вас за всё прежнее, но по­вторяю, что я всё покончил с людьми, с добрыми и злыми. Я пишу письмо к Дарье Павловне, которую так непростительно забывал до сих пор. Завтра сне­сите его, если хотите, а теперь «merci».

Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы думаете. Вы думаете, что вы там кого-нибудь раздробили? Никого вы не раздробили, а сами разбились, как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорче­нием!). К Дарье Павловне вам решительно писать незачем. и куда вы теперь без меня денетесь? Что смыслите вы на практике? Вы, верно, еще что-нибудь за­мышляете? Вы только еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете.

Он встал и подошел к самым дверям.

Вы пробыли с ними недолго, а заразились их языком и тоном, Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde[733]. Ho я всегда замечал в вас зачатки по­рядочности, и вы, может быть, еще одумаетесь, — apres le temps[734] разумеется, как и все мы, русские люди. Насчет замечания вашего о моей непрактично­сти напомню вам одну мою давнишнюю мысль: что у нас в России целая без­дна людей тем и занимаются, что всего яростнее и с особенным надоедани­ем, как мухи летом, нападают на чужую непрактичность, обвиняя в ней всех и каждого, кроме только себя. Cher, вспомните, что я в волнении, и не мучь­те меня. Еще раз вам merci за всё, и расстанемся друг с другом, как Кармази­нов с публикой, то есть забудем друг друга как можно великодушнее. Это он схитрил, что так слишком уж упрашивал о забвении своих бывших читателей; quant a moi¹, я не так самолюбив и более всего надеюсь на молодость вашего неискушенного сердца: где вам долго помнить бесполезного старика? «Жи­вите больше», мой друг, как пожелала мне в прошлые именины Настасья (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie²). He же­лаю вам много счастия — наскучит; не желаю и беды; а вслед за народною фи­лософией повторю просто: «Живите больше»³ и постарайтесь как-нибудь не очень скучать; это тщетное пожелание прибавлю уже от себя. Ну, прощайте и прощайте серьезно. Да не стойте у моих дверей, я не отопру.

Он отошел, и я более ничего не добился. Несмотря на «волнение», он го­ворил плавно, неспешно, с весом и видимо стараясь внушить. Конечно, он на меня несколько досадовал и косвенно мстил мне, ну, может, еще за вчераш­ние «кибитки» и «раздвигающиеся половицы». Публичные же слезы сего утра, несмотря на некоторого рода победу, ставили его, он знал это, в несколь­ко комическое положение, а не было человека, столь заботящегося о красоте и о строгости форм в сношениях с друзьями, как Степан Трофимович. О, я не виню его! Но эта-то щепетильность и саркастичность, удержавшиеся в нем, несмотря на все потрясения, меня тогда и успокоили: человек, так мало, по- видимому, изменившийся против всегдашнего, уж конечно, не расположен в ту минуту к чему-нибудь трагическому или необычайному. Так я тогда рассу­дил и, Боже мой, как ошибся! Слишком многое я упустил из виду.

Предупреждая события, приведу несколько первых строк этого письма к Дарье Павловне, которое та действительно назавтра же получила.