Бесы полностью

Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права. А кто опять виноват в Кармазинове? Навязывал я вам его или нет? Участвовал в его обожании или нет? Ну да черт с ним, а вот третий маньяк, политический, ну это другая статья. Тут уж все дали маху, а не мой один заговор.

Ах, не говорите, это ужасно, ужасно! В этом я, я одна виновата!

Конечно-с, но уж тут я вас оправдаю. Э, кто за ними усмотрит, за от­кровенными! От них и в Петербурге не уберегутся. Ведь он вам был рекомен­дован; да еще как! Так согласитесь, что вы теперь даже обязаны появиться на бале. Ведь это штука важная, ведь вы его сами на кафедру взвели. Вы именно должны теперь публично заявить, что вы с этим не солидарны, что молодец уже в руках полиции, а что вы были необъяснимым образом обмануты. Вы должны объявить с негодованием, что вы были жертвою сумасшедшего чело­века. Потому что ведь это сумасшедший, и больше ничего. О нем так и доло­жить надо. Я этих кусающихся терпеть не могу. Я, пожалуй, сам еще пуще гово­рю, но ведь не с кафедры же. А они теперь как раз кричат про сенатора.

Про какого сенатора? Кто кричит?

Видите ли, я сам ничего не понимаю. Вам, Юлия Михайловна, ничего не известно про какого-нибудь сенатора?

Сенатора?

Видите ли, они убеждены, что сюда назначен сенатор, а что вас сменяют из Петербурга. Я от многих слышал.

И я слышал, — подтвердил я.

Кто это говорил? — вся вспыхнула Юлия Михайловна.

То есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса го­ворит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее — не говорят, но и из тех иные прислушиваются.

Какая низость! И. какая глупость!

Ну так вот именно вам теперь и явиться, чтобы показать этим дуракам.

Признаюсь, я сама чувствую, что я даже обязана, но. что, если ждет другой позор? Что, если не соберутся? Ведь никто не приедет, никто, никто!

Экой пламень! Это они-то не приедут? А платья нашитые, а костюмы де­виц? Да я от вас после этого как от женщины отрекаюсь. Вот человекознание!

Предводительша не будет, не будет!

Да что тут, наконец, случилось! Почему не приедут? — вскричал он на­конец в злобном нетерпении.

Бесславие, позор — вот что случилось. Было я не знаю что, но такое, после чего мне войти невозможно.

Почему? Да вы-то, наконец, чем виноваты? С чего вы берете вину на себя? Не виновата ли скорее публика, ваши старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и шелопаев сдержать, — потому что тут ведь одни ше- лопаи да негодяи, и ничего серьезного. Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особо­го кварташку отрядили его оберегать[738]. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подоб­ных обстоятельствах? Молчат и дуются. Даже настолько, чтобы шалунов сдер­жать, общественной инициативы недостает.

Ах, это золотая правда! Молчат, дуются и. озираются.

А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно по­казать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям. О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна. Вы их сгруппируете — и вслух, и вслух. А по­том корреспонденцию в «Голос» и в «Биржевые»[739]. Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам всё устрою. Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина. Не можете же вы нас оставить, monsieur, когда именно надо всё вновь начинать. Ну и, наконец, вы под руку с Андреем Антоновичем. Как здоровье Андрея Антоновича?

О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! — вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со сле­зами, вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам. Петр Степано­вич в первое мгновение даже осекся:

Помилуйте, я. да я что же. я всегда.

Вы никогда, никогда! Никогда вы не отдавали ему справедливости!

Никогда не поймешь женщину! — проворчал Петр Степанович с кри­вою усмешкой.

Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек! Самый добрый человек!

Помилуйте, да я что ж насчет доброты. я всегда отдавал насчет доброты.

Никогда! Но оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча этот ие­зуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вче­рашнем.

О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее. И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет? Конечно, не приедет, коли въехала в такой скандал. Может, она и не виновата, а все-таки репутация; ручки грязны.

Что такое, я не пойму: почему руки грязны? — с недоумением посмо­трела Юлия Михайловна.

То есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сво­дила.

Что такое? Кого сводила?

Э, да вы разве еще не знаете? — вскричал он с удивлением, отлично под­деланным, — да Ставрогина и Лизавету Николаевну!

Как? Что? — вскричали мы все.