Бесы полностью

«Mon enfant⁴, рука моя дрожит, но я всё закончил. Вас не было в послед­ней схватке моей с людьми; вы не приехали на это „чтение" и хорошо сдела­ли. Но вам расскажут, что в нашей обнищавшей характерами России встал один бодрый человек и, несмотря на смертные угрозы, сыпавшиеся со всех сторон, сказал этим дурачкам их правду, то есть что они дурачки. О, се sont des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits дурачки — voila le mot!⁵ Жре­бий брошен; я ухожу из этого города навеки и не знаю куда. Все, кого любил, от меня отвернулись. Но вы, вы, создание чистое и наивное, вы, кроткая, ко­торой судьба едва не соединилась с моею, по воле одного капризного и самов-

Что касается меня (фр.).

У этих бедных людей бывают иногда прелестные выражения, полные философского смы­сла (фр.).

Ср. с записью в Сибирской тетради № 83: «Живите больше, Анкудим Трофимыч».

Дитя мое (фр.).

Это жалкие мелкие негодяи и больше ничего, жалкие дурачки — именно так! (фр.) ластного сердца, вы, может быть, с презрением смотревшая, когда я проливал мои малодушные слезы накануне несостоявшегося нашего брака; вы, которая не можете, кто бы вы ни были, смотреть на меня иначе как на лицо комиче­ское, о, вам, вам последний крик моего сердца, вам последний мой долг, вам одной! Не могу же оставить вас навеки с мыслию обо мне как о неблагодарном глупце, невеже и эгоисте, как, вероятно, и утверждает вам обо мне ежедневно одно неблагодарное и жестокое сердце, которое, увы, не могу забыть.»

И так далее, и так далее, всего четыре страницы большого формата.

Стукнув в ответ на его «не отопру» три раза в дверь кулаком и прокричав ему вслед, что он сегодня же три раза пришлет за мной Настасью, но я уже сам не пойду, я бросил его и побежал к Юлии Михайловне.

II

Здесь я очутился свидетелем сцены возмутительной: бедную женщину об­манывали в глаза, а я ничего не мог сделать. В самом деле, что мог я сказать ей? Я уже успел несколько опомниться и рассудить, что у меня всего лишь ка­кие-то ощущения, подозрительные предчувствия, а более ведь ничего. Я за­стал ее в слезах, почти в истерике, за одеколонными примочками, за стаканом воды. Перед нею стоял Петр Степанович, говоривший без умолку, и князь, молчавший, как будто его заперли на замок. Она со слезами и вскрикиваниями укоряла Петра Степановича за «отступничество». Меня сразу поразило, что всю неудачу, весь позор этого утра, одним словом всё, она приписывала одно­му лишь отсутствию Петра Степановича.

В нем же я заметил одну важную перемену: он был как будто чем-то слишком уж озабочен, почти серьезен. Обыкновенно он никогда не казался серьезным, всегда смеялся, даже когда злился, а злился он часто. О, он и теперь был зол, го­ворил грубо, небрежно, с досадой и нетерпением. Он уверял, что заболел голов­ною болью и рвотой на квартире у Гаганова, к которому забежал случайно ран­ним утром. Увы, бедной женщине так хотелось быть еще обманутою! Главный вопрос, который я застал на столе, состоял в том: быть или не быть балу, то есть всей второй половине праздника? Юлия Михайловна ни за что не соглашалась явиться на бал после «давешних оскорблений», другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною, и непременно им, Петром Степановичем. Она глядела на него как на оракула, и, кажется, если б он сейчас ушел, то слегла бы в постель. Но он и не хотел уходить: ему самому надо было изо всех сил, что­бы бал состоялся сегодня и чтоб Юлия Михайловна непременно была на нем.

— Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу со­рвать? Ну и рвите на мне, только скорее, потому что время идет, а надо решить­ся. Напортили чтением, скрасим балом. Вот и князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось?

Князь был вначале против бала (то есть против появления Юлии Михай­ловны на бале, бал же во всяком случае должен был состояться), но после двух- трех таких ссылок на его мнение он стал мало-помалу мычать в знак согласия.

Удивила меня тоже уж слишком необыкновенная невежливость тона Пет­ра Степановича. О, я с негодованием отвергаю низкую сплетню, распростра­нившуюся уже потом, о каких-то будто бы связях Юлии Михайловны с Пет­ром Степановичем. Ничего подобного не было и быть не могло. Взял он над нею лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах вли­ять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, дей­ствовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необходим, как воздух.

Увидев меня, она вскричала, сверкая глазами:

Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь. Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сде­лать всё, что только можно злого, мне и Андрею Антоновичу? О, они уговори­лись! У них был план. Это партия, целая партия!

Далеко махнули, как и всегда. Вечно в голове поэма. Я, впрочем, рад го­сподину. (он сделал вид, что забыл мое имя), он нам скажет свое мнение.