Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы совсем теперь понимать перестали? — вспыхнула Лиза. — Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас. Господи, как вы бледнеете!
Если ты что-нибудь знаешь, Лиза, то клянусь,
Я вас совсем не понимаю, — проговорила она, боязливо запинаясь.
Наконец медленная, задумчивая усмешка показалась на его губах. Он тихо
сел, положил локти на колени и закрыл руками лицо.
Дурной сон и бред. Мы говорили о двух разных вещах.
Я совсем не знаю, о чем вы говорили. Неужели вчера вы не знали, что я сегодня от вас уйду, знали иль нет? Не лгите, знали или нет?
Знал. — тихо вымолвил он.
Ну так чего же вам: знали и оставили «мгновение» за собой1. Какие же тут счеты?
1 Ср. далее, на с. 602:
Держу!
Давай же! и когда мгновенью я скажу: «Не улетай, ты так прекрасно!» Я сам тогда погибнуть буду рад; Тогда влеки меня в свой ад, И там владей мной самовластно! Тогда пусть для меня пробьет Година смертно-роковая; Пусть станет стрелка часовая И кончит время свой полет!
(Фауст, трагедия. Соч. Гете. Перевод первой и изложение второй части М. Вронченко. СПб., 1841. С. 76-77). В черновом автографе третьей части «Бесов» это же место из «Фауста» вспоминает перед смертью Степан Трофимович Верховенский: «Сказать: мгновение остановись. — О ложь; нет, нет, о нет, есть высшее, есть дальше, есть великая мысль» (Т. 12. С. 103). Этот вариант в качестве источника скорее предполагает перевод «Фауста», выполненный Э. Губером; ср.:
Я отдаюсь уничтоженью И ты над жертвой веселись!
(Фауст. Сочинение Гете. Перевод Эдуарда Губера. СПб., 1838. С. 74). Впрочем, читая с юности по-немецки, Достоевский, естественно, мог отталкиваться и от оригинального текста трагедии Гете: «Werd ich zum Augenblicke sagen: / Verweile doch! du bist so schon!» Другие аллюзии в этой главе на трагедию «Фауст» см. примеч. на с. 603.
Возможность предположить здесь другую аллюзию дает наблюдение А. Б. Криницына, поставившего слова Ставрогина и Лизы в параллель со строчками из стихотворения И. С. Тургенева «Цветок» (1843), взятыми Достоевским в качестве эпиграфа к его ранней повести «Белые ночи» (см.:
Скажи мне всю правду, — вскричал он с глубоким страданием, — когда вчера ты отворила мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один только час?
Она ненавистно на него поглядела:
Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивительные вопросы. И чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас женщина первая бросила, а не вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас, убедилась, между прочим, что вы ужасно ко мне великодушны, а я вот этого- то и не могу у вас выносить.
Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате.
Хорошо, пусть так должно кончиться. Но как могло это всё случиться?
Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и понимаете лучше всех на свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в опере воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка.
Нет.
Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и всё совершенная правда. Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла. Третьего дня, когда я вас всенародно «обидела», а вы мне ответили таким рыцарем, я приехала домой и тотчас догадалась, что вы потому от меня бегали, что женаты, а вовсе не из презрения ко мне, чего я в качестве светской барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы, безрассудную, берегли, убегая. Ви-
ный смысл, присущий им в тексте Тургенева (см.:
