Да, да. Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но, но что же я хотел было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не помню. Позволите ли вы мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и. я удивляюсь даже вашей манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс5 и опрокидываете чашку на блюдечко. с этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам. О, не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Chere et incomparable, pour moi une femme c'est tout6. Я не могу не жить подле женщины, но только подле. Я ужасно, ужасно сбился. Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому Бог посылает всегда женщину, и. и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой дороге есть высшая мысль! вот — вот что я хотел сказать — про мысль, вот теперь и вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо, а тут — cela devient trop froid. A propos, j'ai en tout quarante roubles et voila cet argent7, возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и. Мне кажется, что мне хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так вертится, вертится, вертится. О, как вы добры, чем это вы меня накрываете?
У вас, верно, совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про деньги-с я бы.
Дорогая простушка. Евангелие... Видите ли, отныне мы его будем проповедовать вместе (фр.).
Нечто совершенно новое в этом роде (фр.).
Это установлено (фр.).
И этой дорогой неблагодарной. (фр.).
Слово-ерс (словоерс, словоер, словоерик) — частица -с (в орфографии XIX в. -съ), прибавлявшаяся к концу слова в определенных социо-культурных ситуациях. Исходно — сокращение от слова «сударь». Выражала почтение к собеседнику, более высокому по социальному положению, а также служила знаком самоуничижения, подобострастия. Могла выражать и иронию.
Дорогая и несравненная, для меня женщина — это всё (фр.).
Становится слишком холодно. Между прочим, у меня всего сорок рублей, и вот эти деньги (фр.).
О, ради Бога, n'en parlons plus, parce que cela me fait mal[843], о, как вы добры!
Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихорадочным, знобящим сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж жестоко подталкивало. Степан Трофимович часто просыпался, быстро поднимался с маленькой подушки, которую просунула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за руку и осведомлялся: «Вы здесь?» — точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами и что ему это очень противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons a parler[844]».
Oui, j'ai beaucoup a vous dire, chere amie[845]. Я вам заплачу, заплачу! — замахал он хозяйке.
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».
Тут баба с усами не вытерпела.
Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не содержим. Раков сварить аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь будет.
Но Степан Трофимович замахал руками, с гневным нетерпением повторяя: «Заплачу, только скорее, скорее». Порешили на ухе и на жареной курице; хозяйка объявила, что во всей деревне нельзя достать курицу; впрочем, согласилась пойти поискать, но с таким видом, как будто делала необычайное одолжение.
Только что она вышла, Степан Трофимович мигом уселся на диване и посадил подле себя Софью Матвеевну. В комнате были и диван и кресла, но ужасного вида. Вообще вся комната, довольно обширная (с отделением за перегородкой, где стояла кровать), с желтыми, старыми, порвавшимися обоями, с мифологическими ужасными литографиями на стенах, с длинным рядом икон и медных складней в переднем углу, с своею странною сборною мебелью, представляла собою неприглядную смесь чего-то городского и искони крестьянского. Но он даже не взглянул на всё это, даже не поглядел в окошко на огромное озеро, начинавшееся в десяти саженях от избы.
Наконец мы отдельно, и мы никого не пустим! Я хочу вам всё, всё рассказать с самого начала.
Софья Матвеевна с сильным даже беспокойством остановила его:
Вам известно ли, Степан Трофимович.
Comment, vous savez deja mon nom?[846] — улыбнулся он радостно.
