Бесы полностью

Всё равно, повторяю опять: какова бы ни была сила ваших возражений, я от моего намерения не отстану. Заметьте, что этою неловкою фразой или ловкою — думайте как хотите — я вовсе не напрашиваюсь, чтобы вы поскорее начали мне возражать и меня упрашивать, — прибавил он, как бы не выдер­жав и вдруг впадая опять на мгновение в давешний тон, но тотчас же грустно улыбнулся своим словам.

Я возражать вам и особенно упрашивать, чтоб оставили ваше намере­ние, и не мог бы. Мысль эта — великая мысль, и полнее не может выразиться христианская мысль. Дальше подобного удивительного подвига, который вы замыслили, идти покаяние не может, если бы только...

Если бы что?

Если б это действительно было покаяние и действительно христиан­ская мысль.

Это, мне кажется, тонкости; не всё ли равно? Я писал искренно.

Вы как будто нарочно грубее хотите представить себя, чем бы жела­ло сердце ваше... — осмеливался всё более и более Тихон. Очевидно, «доку­мент» произвел на него сильное впечатление.

«Представить»? Повторяю вам, я не «представлялся» и в особенно­сти не «ломался».

Тихон быстро опустил глаза.

Документ этот идет прямо из потребности сердца, смертельно уязвлен­ного, — так ли я понимаю? — продолжал он с настойчивостью и с необыкно­венным жаром. — Да, сие есть покаяние и натуральная потребность его, вас поборовшая, и вы попали на великий путь, путь из неслыханных. Но вы как бы уже ненавидите вперед всех тех, которые прочтут здесь описанное, и зове­те их в бой. Не стыдясь признаться в преступлении, зачем стыдитесь вы пока­яния? Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами как будете глядеть на них? Иные места в вашем изложении усилены слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, только бы удивить читате­ля бесчувственностью, которой в вас нет. Что же это, как не горделивый вызов от виноватого к судье?

Где же вызов? Я устранил всякие рассуждения от моего лица.

Тихон смолчал. Даже краска покрыла его бледные щеки.

Оставим это, — резко прекратил Ставрогин. — Позвольте сделать вам вопрос уже с моей стороны: вот уже пять минут, как мы говорим после этого (он кивнул на листки), и я не вижу в вас никакого выражения гадливости или стыда... вы, кажется, не брезгливы!..

Он не докончил и усмехнулся.

То есть вам хотелось бы, чтоб я высказал вам поскорее мое презре­ние, — твердо договорил Тихон. — Я пред вами ничего не утаю: меня ужа­снула великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость. Что же до само­го преступления, то и многие грешат тем же, но живут со своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками юности. Есть и старцы, которые грешат тем же, и даже с утешением и с игривостью. Все­ми этими ужасами наполнен весь мир. Вы же почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.

Уж не уважать ли вы меня стали после листков? — криво усмехнулся Ставрогин.

Отвечать прямо о сем не буду. Но более великого и более страшного пре­ступления, как поступок ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.

Оставим меру на аршины. Меня несколько дивит ваш отзыв о других людях и об обыкновенности подобного преступления... Я, может быть, вовсе не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно много налгал на себя, — прибавил он неожиданно.

Тихон смолчал еще раз. Ставрогин и не думал уходить, напротив, опять стал впадать мгновениями в сильную задумчивость.

А эта девица, — очень робко начал опять Тихон, — с которою вы прер­вали в Швейцарии, если осмелюсь спросить, находится... где в сию минуту?

Здесь.

Опять молчание.

Я, может быть, вам очень налгал на себя, — настойчиво повторил еще раз Ставрогин. — Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей испове­ди, если вы уж заметили вызов? Я заставлю их еще более ненавидеть меня, вот и только. Так ведь мне же будет легче.

То есть их ненависть вызовет вашу, и, ненавидя, вам станет легче, чем если бы приняв от них сожаление?

Вы правы; знаете, — засмеялся он вдруг, — меня, может быть, назовут иезуитом и богомольною ханжой, ха-ха-ха? Ведь так?

Конечно, будет и такой отзыв. А скоро вы надеетесь исполнить сие на­мерение?

Сегодня, завтра, послезавтра, почем я знаю? Только очень скоро. Вы правы: я думаю, именно так придется, что оглашу внезапно и именно в ка­кую-нибудь мстительную, ненавистную минуту, когда всего больше буду их не­навидеть.

Ответьте на вопрос, но искренно, мне одному, только мне: если б кто простил вас за это (Тихон указал на листки), и не то чтоб из тех, кого вы уважа­ете или боитесь, а незнакомец, человек, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя, читая вашу страшную исповедь, легче ли бы вам было от этой мыс­ли или всё равно?

Легче, — ответил Ставрогин вполголоса, опуская глаза. — Если бы вы меня простили, мне было бы гораздо легче, прибавил он неожиданно и полу­шепотом.

С тем, чтоб и вы меня также, — проникнутым голосом промолвил Тихон.

За что? что вы мне сделали? Ах, да, это монастырская формула?