Бесы полностью

Я вам радостную весть за сие скажу, — с умилением промолвил Ти­хон,— и Христос простит, если только достигнете того, что простите сами себе... О нет, нет, не верьте, я хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение и страдание ваше великое[903]... ибо нет ни слов, ни мысли в языке человеческом для выражения всех путей и поводов Агнца, «дондеже пути его въявь не откроются нам»[904]. Кто обнимет его, необъятного, кто поймет всего, бесконечного!

Углы губ его задергались как давеча, и едва заметная судорога опять прош­ла по лицу. Покрепившись мгновение, он не выдержал и быстро опустил глаза.

Ставрогин взял с дивана свою шляпу.

Я приеду и еще когда-нибудь, — сказал он с видом сильного утомле­ния, — мы с вами... я слишком ценю удовольствие беседы и честь... и чувства ваши. Поверьте, я понимаю, почему иные вас так любят. Прошу молитв ваших у Того, Которого вы так любите.

И вы идете уже? — быстро привстал и Тихон, как бы не ожидав совсем такого скорого прощания. — А я... — как бы потерялся он, — я имел было представить вам одну мою просьбу, но... не знаю как... и боюсь теперь.

Ах, сделайте одолжение. — Ставрогин немедленно сел, имея шляпу в руке. Тихон посмотрел на эту шляпу, на эту позу, позу человека, вдруг сделав­шегося светским, и взволнованного, и полупомешанного, дающего ему пять минут для окончания дела, и смутился еще более.

Вся просьба моя лишь в том, что вы... ведь вы уже сознаетесь, Николай Всеволодович (так, кажется, ваше имя и отчество?), что если огласите ваши листки, то испортите вашу участь... в смысле карьеры, например, и... в смысле всего остального.

Карьеры? — Николай Всеволодович неприятно поморщился.

К чему же бы портить? К чему бы, казалось, такая непреклонность? — почти просительно, с явным сознанием собственной неловкости заключил Тихон. Болезненное впечатление отразилось на лице Николая Всеволодовича.

Я вас уже просил, прошу вас еще: все слова ваши будут излишни... да и вообще все наше объяснение начинает быть невыносимым.

Он знаменательно повернулся в креслах.

Вы меня не понимаете, выслушайте и не раздражайтесь. Вы мое мнение знаете: подвиг ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским по­двигом, если бы выдержали. Даже если б и не выдержали, всё равно вам перво­начальную жертву сочтет Господь. Всё сочтется: ни одно слово, ни одно движе­ние душевное, ни одна полумысль не пропадут даром. Но я вам предлагаю вза­мен сего подвига другой, еще величайший того, нечто уже несомненно великое...

Николай Всеволодович молчал.

Вас борет желание мученичества и жертвы собою; поборите и сие же­лание ваше, отложите листки и намерение ваше и тогда уже все поборете. Всю гордость свою, и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы до­стигнете...

Глаза его загорелись; он просительно сложил пред собой руки[905].

Просто-запросто вам очень не хочется скандала, и вы ставите мне ловуш­ку, добрый отче Тихон, — небрежно и с досадой промямлил Ставрогин, порыва­ясь встать. — Короче, вам хочется, чтоб я остепенился, пожалуй, женился и кон­чил жизнь членом здешнего клуба, посещая каждый праздник ваш монастырь. Ну, эпитимья![906] А впрочем, вы, как сердцевед, может, и предчувствуете, что это ведь несомненно так и будет и всё дело за тем, чтобы меня теперь хорошенько поупросить для приличия, так как я сам только того и жажду, не правда ли?

Он изломанно рассмеялся.

Нет, не та эпитимья, я другую готовлю! — с жаром продолжал Тихон, не обращая ни малейшего внимания на смех и замечание Ставрогина. — Я знаю одного старца, не здесь, но и не далеко отсюда, отшельника и схимника, и та­кой христианской премудрости, что нам с вами и не понять того. Он послуша­ет моих просьб. Я скажу ему о вас всё. Подите к нему в послушание[907], под на­чало его лет на пять, на семь, сколько сами найдете потребным впоследствии. Дайте себе обет, и сею великою жертвой купите всё, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите!

Ставрогин выслушал очень, даже очень серьезно это последнее предложе­ние.

Просто-запросто вы предлагаете мне вступить в монахи в тот мона­стырь? Как ни уважаю я вас, а я совершенно того должен был ожидать. Ну, так я вам даже признаюсь, что в минуты малодушия во мне уже мелькала мысль: раз заявив эти листки всенародно, спрятаться от людей в монастырь хоть на время. Но я тут же краснел за эту низость. Но, чтобы постричься в монахи, это мне даже в минуту самого малодушного страха не приходило в голову.

Вам не надо быть в монастыре, не надо постригаться, будьте только по­слушником тайным, неявным, можно так, что и совсем в свете живя...

Оставьте, отец Тихон, — брезгливо прервал Ставрогин и поднялся со стула. Тихон тоже.

Что с вами? — вскричал он вдруг почти в испуге, всматриваясь в Тихо­на. Тот стоял перед ним, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болез­ненная судорога, казалось как бы от величайшего испуга, прошла мгновенно по лицу его.