Для тоталитаристов нашего просвещенного века нет ни души, ни Творца; есть только сгусток сырого физиологического материала, оснащенный рефлексами и называемый человеком исключительно по традиции. Данный продукт искусственной среды не обладает никакими внутренними особенностями и не имеет права на самоопределение. Он существует для Общества и должен подчиняться Коллективной Воле. На практике, конечно, Общество – не что иное, как национальное Государство, а Коллективная Воля просто сводится к диктаторской жажде власти. Порой эта жажда не слишком остра, а порой граничит с безумной уверенностью в истинности теории о том, что в некоем великом будущем все абстрактное Человечество ожидает благо. Индивидуумы считаются продуктами и инструментами Общества. Отсюда следует, что политические боссы (представляющие Общество) вправе свершать любую жестокость по отношению к индивидуумам, которых сами же и заклеймили формулировкой «враги Общества». Физического уничтожения путем расстрела (или, что более выгодно, посредством непосильного труда в концлагерях) – недостаточно. Дело в очевидном факте, что мужчины и женщины – не просто продукты Общества. Однако, согласно официальной теории, они таки – продукты. Поэтому нужно деперсонализировать «врагов Общества» – только так официальная ложь способна трансформироваться в истину. Для тех, кто знает суть трюка, переход за границы, определяющие личность, превращение свободного индивидуума в послушный автомат – дело нетрудное. Человеческая личность отнюдь не так монолитна, как считали теологи. Душа неэквивалентна Духу, даром что часто именно с ним ассоциируется. Сама по себе, и до тех пор, пока сознательно не решит уступить место Духу, душа – не более чем неплотный сгусток весьма нестабильных психологических элементов. Любой, кто имеет достаточно жестокости и вооружен достаточными знаниями, легко разрушит душу.
В семнадцатом веке подобная жестокость казалась немыслимой, потому и методы разрушения души не разрабатывались. Лобардермон так и не сумел вырвать у Грандье признание, столь ему необходимое; но, запрещая осужденному выбирать духовника, он допускал, что даже колдун имеет право на духовное утешение.
Услуги Транквиля и Лактанса были предложены и, естественно, отвергнуты. Грандье получил в свое распоряжение пятнадцать минут – за это время ему предстояло примирить душу с Господом и подготовить тело к пыткам.
Грандье преклонил колени и начал молиться вслух.
– Господь-Вседержитель и единый Судия, защитник беспомощных и угнетенных, помоги мне, дай силы снести боль, к коей раб Твой приговорен. Прими душу мою, даруй ей причастность к вечным Твоим благам, отпусти прегрешения мои, прости ничтожнейшего и презреннейшего из рабов Твоих.
– Ты, читающий в сердцах человеков, Ты ведаешь, что я неповинен в преступлениях, кои мне вменяются; ведаешь, что огонь, который мне суждено пройти, суть наказание за единую мою похоть. Спаситель рода человеческого, прости врагов и обвинителей моих; но пускай узрят они свои прегрешения, дабы им покаяться. Пресвятая Дева, защитница грешников, не оставь мою бедную матушку, утешь ее, ту, которая ныне лишается сына; оный же сын не страшится иной боли, кроме той, коя охватит его родительницу, оставляемую им.
Грандье замолк. Не моя воля да будет – но Твоя. Господь здесь, среди пыточных инструментов; Христос останется с ним в самый ужасный час.
Капитан гвардейцев Ла Гранж записывал в блокнот молитву Грандье, еле-еле успевая за обреченным. Вдруг появился Лобардемон и спросил, что это строчит молодой офицер. Ла Гранж не стал юлить; Лобардемон разъярился и захотел конфисковать блокнот. Ла Гранж заявил, что не отдаст свою личную собственность. Лобардемону пришлось довольствоваться распоряжением: капитану запрещается показывать записи кому бы то ни было. Ибо Грандье – нераскаявшийся колдун, а нераскаявшиеся колдуны не молятся в принципе.
Официальные протоколы суда и экзекуции, а также личные записи отца Транквиля выставляют Грандье закоренелым приспешником дьявола. Якобы Грандье не молился, а горланил богомерзкие куплеты. Когда ему поднесли Распятие – отпрянул с отвращением. Уста его не обращались к Пресвятой Деве, а если он и произносил слово «Бог», так всякому человеку с правильным ходом мыслей было понятно: на самом деле Грандье разумеет Люцифера.
К несчастью для авторов этих отчетов, не они одни протоколировали последние часы Урбена Грандье. Лобардемон мог разразиться любым приказом – но не мог контролировать, насколько точно исполняет его молодой капитан Ла Гранж. Вдобавок имелись и другие неангажированные наблюдатели – некоторые из них, как, например, астроном Исмаэль Буйо, известны нам; от других остались безымянные манускрипты.
