(В последующих письмах Сюрен развил тему. По его мнению, Господь использует одержимость для очищения, которое предшествует озарению. «Господь весьма часто, по милости своей, позволяет дьяволу завладеть душою или вселить в человека навязчивую идею, если Его, Господа, замысел – вознесение этой души к вершинам святости». Бесы не могут подчинить волю и ввергнуть одержимого во грех. Сколько бы одержимый ни хулил Бога, сколько бы ни кричал о ненависти к Нему – это не пятнает душу. Наоборот, идет во благо, ибо, максимально униженный, человек чувствует то же самое, что чувствовал бы, если бы святотатствовал по своей воле. Такое унижение, такое страдание – это «горнило, где до самой сердцевины, до мозга костей, сгорает всякое себялюбие». Вдобавок Господь сам трудится над страждущей душой, и трудится «столь усердно, предпринимает усилия столь достойные восхищения, что всякий назовет душу, коей уделено Господне внимание, одним из чудеснейших созданий».)
В конце письма Сюрен просил д’Аттиши сохранить его откровения в секрете. «Кроме как исповеднику и вышестоящим духовным отцам, я никому не сознавался». Увы, напрасная просьба. Отец д’Аттиши предал письмо огласке. Его многократно переписали, копии разошлись по рукам, а через несколько месяцев письмо даже было напечатано отдельной брошюрой. Заодно с преступниками в розыске и шестиногими телятами отец Сюрен теперь развлекал невзыскательную публику.
Левиафан с Изакароном всегда были поблизости. Однако между атаками бесов на свое тело и ни на секунду не выпуская их из головы, Сюрен умудрялся выполнять свою миссию – наставлять на путь добродетели сестру Жанну. Если она бежала прочь – он настигал ее. Загнанная в угол, сестра Жанна ярилась – Сюрен не обращал внимания. Опустившись рядом с нею на колени, он молился за нее; сидя рядом с ней, он шепотом излагал духовную доктрину отца Лалемана – даром что сестра Жанна отвращала слух свой. «Внутреннее совершенство, смирение пред Святым Духом, очищение сердца, покорность Господней воле…» – повторял Сюрен. Бесы сестры Жанны корчились и хихикали. Но Сюрен не сдавался, даром что сам, в своем разуме, слышал рычание Левиафана и непристойности Изакарона – беса похоти.
Противостояли Сюрену не одни только бесы. Даже в часы прояснения рассудка – точнее, особенно в часы прояснения рассудка – мать-настоятельница испытывала к своему наставнику глубочайшую личную неприязнь. Во-первых, потому, что боялась его – боялась, как бы он не понял, кем она является на самом деле (на пятьдесят процентов лицедейкой, на пятьдесят процентов – нераскаявшейся грешницей, на сто процентов – истеричкой). Сама она это понимала в «светлые» периоды. Сюрен умолял ее довериться ему. Ответом бывали завывания адских исчадий – или заявления монахини, что сознаваться ей не в чем.
Отношения между бесноватой и ее экзорцистом осложнял тот факт, что на Пасхальной неделе сестру Жанну вдруг обуяло «крайне сильное и противозаконное влечение» к мужчине, которого она так боялась и ненавидела. Сознаться в этом было выше ее сил – Сюрен сам, после трехчасовой молитвы перед святым Распятием, упомянул «неподобные соблазны». «Если кто-нибудь когда-нибудь бывал по-настоящему ошарашен, это как раз я», – пишет сестра Жанна. Было уже поздно, Сюрен ушел, оставив свою подопечную переваривать случившееся. В конце концов она решила изменить не только свое поведение по отношению к Сюрену, но и весь стиль жизни. Решение приняла воля сестры Жанны, или, иначе, сознание. Подсознанием заведовали бесы, и у них имелся свой взгляд на ситуацию. Отныне, стоило сестре Жанне взяться за книгу, мозг отказывался воспринимать написанное. Если она начинала размышлять о Боге и предании Ему своей души – ее постигала кошмарная головная боль, вдобавок «путались мысли и наваливалась слабость». Против этих симптомов Сюрен предлагал одно средство – созерцательную молитву. Сестра Жанна согласилась попробовать. Бесы взбеленились. При первом упоминании о внутреннем совершенстве они заставили Жаннино тело биться в конвульсиях. Сюрен уложил одержимую на стол и накрепко привязал веревками, чтобы она и шевельнуться не могла. Затем преклонил колени и зашептал сестре Жанне на ухо, как надо молиться. «Своей темой я сделал обращение сердца к Господу и желание сердца всецело посвятить себя Ему. Я выделил три отправные точки и объяснил каждую вдохновенно и сообразно с состоянием матери-настоятельницы». Процедура повторялась каждый день. Опутанная веревками, словно готовая к хирургическому вмешательству, мать-настоятельница была в Господней воле. Она рвалась, она вопила; но сквозь шумы проникал голос человека, который желал ей только блага. Иногда Левиафан бросал терзать Жанну и принимался за Сюрена, лишая его дара речи. Одержимая исторгала дьявольский хохот. Но вскоре Сюрену удавалось справиться с бесом, и он продолжал молитву ровно с того места, на котором остановился.
