Сему прискорбно сомнительному чуду Сюрен уделил поразительно много внимания. Сестра Жанна, напротив, даже не упомянула его в автобиографии. Неужели из стыда перед своим слишком доверчивым наставником за столь ловкую постановку? Или потому, что считала «чудо» недостаточно значимым? Конечно, она в нем участвовала; но не она его сотворила. Сестре Жанне требовалось собственное чудо – и уже осенью таковое ей наконец-то удалось.
Ближе к концу октября настоятель Аквитании капитулировал под нажимом общественного мнения и издал-таки приказ отозвать отца Сюрена из Лудена, заменив его другим, не столь эксцентричным иезуитом. Новость просочилась в кельи урсулинок. Левиафан торжествовал, чего не скажешь о сестре Жанне – придя в себя, она весьма огорчилась. Нужно было что-то предпринять, притом поскорее. Она помолилась святому Иосифу и укрепилась в убеждении: «Господь поможет нам посрамить упрямого беса и смирить его гордыню». Три-четыре дня сестра Жанна провела в постели, ибо ей недужилось; затем вдруг она почувствовала себя гораздо лучше и попросила о сеансе экзорцизма. «Так случилось, что в тот день (5 ноября) в церкви собралось немало знатных и влиятельных персон; они пришли, чтобы стать свидетелями изгнания бесов. Определенно, то был промысел Божий». (От себя добавим: промысел Божий имел место всегда, когда бывали задействованы знатные и влиятельные персоны. Свои коронные номера бесы неизменно исполняли при сильных мира сего.)
Сеанс начался. «Левиафан явился и принялся бахвалиться, что поборол не кого-нибудь, а служителя Церкви». Сюрен ответил приказанием поклониться Святым Дарам. Последовали привычные завывания и конвульсии. Затем «Господь в своей милости даровал нам более, нежели мы дерзали надеяться получить». Левиафан простерся (точнее, простер сестру Жанну) у ног экзорциста. И сознался: он интриговал, он порочил честь Сюрена, и да простит его святой отец. После чего Левиафан навсегда покинул тело сестры Жанны, напоследок заставив его содрогнуться в конвульсии. То-то был триумф для Сюрена! Эффективность его метода подтвердилась. Впечатленные экзорцисты кардинально сменили линию поведения, а настоятель решил дать Сюрену еще один шанс. Сестра Жанна получила желаемое, а заодно продемонстрировала: хоть она и одержима – но и сама, до известной степени, управляет своими бесами. Их властью, она порой ведет себя как безумная – зато, стоит ей захотеть, они вовсе исчезнут.
После Левиафанова исхода на лбу сестры Жанны появился кровавый крест; он был отчетливо виден в течение трех недель. Неплохо; но то ли еще будет! Балаам, например, анонсировал свою готовность убраться и пообещал оставить по себе память – расписаться на левой руке одержимой. Там его имя да останется пожизненно. Впрочем, перспектива до смерти носить это клеймо – имя беса буффонады – совсем не привлекала сестру Жанну. Куда лучше было бы надавить на Балаама. Пусть напишет другое имя; «святой Иосиф» вполне подойдет. По совету Сюрена, сестра Жанна девять дней подряд возносила созерцательную молитву к этому святому. Балаам ей мешал, как только мог. Однако ни физические недомогания, ни путаница мыслей не достигли бесовской гнусной цели – сестра Жанна держалась стойко. Тогда поутру, как раз перед мессой, Балаам и Бегемот (ответственные за буффонаду и святотатство) забрались к ней в голову и устроили там ужасный переполох. Сестра Жанна, отлично сознавая, что поступает дурно, все же не смогла противиться безумному импульсу – она ворвалась в трапезную, где «набросилась на пищу с чудовищной невоздержанностью и за один присест употребила более, нежели трое изголодавшихся могли бы съесть за целый день». Приобщаться Святых Даров в таком состоянии нечего было и думать. Скорбя и раскаиваясь, сестра Жанна обратилась за помощью к Сюрену. Тот надел свою столу и отдал приказы бесам. В результате «демон вновь вошел в мою голову и заставил меня, в неподобных судорогах, исторгнуть все съеденное». Балаам поклялся, что желудок пуст; отец Сюрен рассудил, что причаститься теперь позволительно. «Так я смогла продолжать девятидневное бдение и довела его до конца», – заключает сестра Жанна.
