«Изголовьем сия скамья была повернута к алтарю. Мать-настоятельница приблизилась к ней со смирением, кое, кажется, могло бы одно, без молитв святых отцов, изгнать любого беса. Мать-настоятельница легла на скамью и сама помогала священнику привязывать себя к оной двумя веревками – одной поперек талии, другой вокруг бедер и ног. Опутанная таким манером, она глядела на священника, что держал Святые Дары, и, глядя, вздыхала и трепетала мучений, кои должны были последовать. И не одна она выказывала смирение и терпение – но все урсулинки, причем в равной степени. Когда свершился экзорцизм, другая одержимая призвала другого святого отца, также приблизилась к скамье, также улеглась, также помогла привязать себя. Странно видеть, сколь скромно они идут к алтарю, будучи в сознании, и как они перемещаются по обители. Их лица и взгляды говорят за них: вот мы, девы, посвятившие себя Господу. Урсулинка, с которой начался сеанс экзорцизма, лежала словно спящая…». Сюрен взялся за дело. Через несколько минут явился Балаам. Последовали корчи и конвульсии, чудовищные богохульства, кошмарные гримасы. Живот сестры Жанны раздулся, как у женщины на позднем сроке беременности; сильно раздулись и груди. Экзорцист приложил к животу и грудям Святые Дары – и тело приняло обычные пропорции. Киллигрю шагнул вперед, коснулся руки сестры Жанны – рука была прохладная. Он пощупал пульс – пульс был ровный, спокойный. Мать-настоятельница оттолкнула любопытного и заскребла ногтями свой чепчик. Мгновение спустя она его сорвала. Обнажилась бритая наголо голова. Одержимая закатила глаза, вывалила язык – распухший, черный, как неокрашенный сафьян. Отец Сюрен развязал веревки и велел Балааму поклониться Святым Дарам. Сестра Жанна сползла со скамьи на пол. Балаам долго упрямился, но в конце концов был вынужден свершить акт поклонения. «Затем, – пишет Киллигрю, – лежа на спине, она стала выгибаться в талии, заняла дугообразное положение и поползла за святым отцом, отталкиваясь пятками и опираясь на бритый затылок. Так она перемещалась по всей часовне. Мать-настоятельница принимала еще многие неестественные позы – я и не думал, что человек, будь то мужчина или женщина, способен на подобное. Притом в каждой позе она застывала надолго, а все действо продолжалось час с лишним. По прошествии этого времени мать-настоятельница нисколько не запыхалась, не вспотела и даже не раскраснелась». Язык у нее был вывален изо рта, «распухший до немыслимых размеров, он так и болтался – мать-настоятельница ни разу не спрятала его. Вдруг она завизжала, словно кто рвал ее на части, и произнесла одно-единственное слово – „Иосиф”. Тогда все святые отцы вздрогнули и стали кричать: „Это знак! Ищите, на ней должен появиться знак!” Мать-настоятельница вытянула руку, все на нее уставились. Мистер Монтегю и я тоже смотрели очень внимательно. Прямо на наших глазах рука стала краснеть. Красное пятно вытягивалось вдоль вены, сделалось длиною приблизительно в дюйм. Состояло оно из многих красных точек вроде сыпи; точки образовали буквы, и получилось отчетливо читаемое слово – то самое, которое исторгли уста матери-настоятельницы. Это было слово „Иосиф”. Монах-иезуит сказал, что именно эту отметину пообещал оставить бес, прежде чем уйти из тела матери-настоятельницы навсегда». Весь сеанс экзорцизма был запротоколирован и подписан святыми отцами. Монтегю добавил постскриптум по-английски, затем они с Киллигрю также поставили свои имена. «Надеюсь, – игриво заключает Киллигрю, – ты, друг, этому поверишь, или, по крайней мере, скажешь, что видывал вралей почище меня, хотя никто из них не предан тебе так, как я, твой покорный слуга Томас Киллигрю».
К имени святого Иосифа вскоре прибавились имена Иисуса, Марии и Франциска Сальского. Поначалу буквы были багрово-красные, через неделю-другую блекли, но затем добрый ангел сестры Жанны их подновлял. Процесс продолжался с зимы 1635 года до Иванова дня 1662 года; правда, случались в нем перерывы разной длины. После упомянутой даты имена исчезли навсегда; «по неведомой причине», – пишет Сюрен и добавляет свое предположение: «разве только мать-настоятельница вымолила избавление от них, ибо они вызывали всеобщее любопытство, кое отвлекало ее от Господа».
Сюрен, заодно с некоторыми из своих коллег и большинством обывателей, считал сию новую форму стигматизации особенным даром Божиим. Однако среди современников Сюрена хватало людей скептически настроенных. Эти не верили в божественное происхождение красной сыпи, которая складывалась в буквы священных имен. К примеру, Джон Мейтленд (да и не он один) придерживался мнения, что сыпь появилась в результате травления кожи какой-то кислотой. Другие нечестивцы полагали, что сестра Жанна использовала подкрашенный крахмал. Многие указывали вот на какой подозрительный факт: вместо того чтобы распределиться поровну по обеим рукам, все имена кучковались на одной руке – причем на левой, где их удобно писать правше.
