У Сюрена психологическое освобождение иногда сопровождалось экстраординарным расширением грудной клетки. В период экстатического самоотречения он обнаружил, что его кожаный жилет, который имел шнуровку спереди, словно ботинок, сделался тесен, и его надобно выпустить на пять-шесть дюймов. (Святой Филип Нери в юности испытал аналогичное состояние. Его сердце в экстазе так увеличилось, что треснули два ребра. Несмотря на это, а может, и благодаря этому святой Филип Нери дожил до глубокой старости, причем никогда не бездельничал.)
Сюрен был убежден, что наряду с чисто этимологической связью между дыханием и духом существует связь и реальная. Он различал четыре вида дыхания: дыхание дьявола, дыхание природы, дыхание благодати и дыхание славы; он утверждал, будто ему по опыту известно, каково каждое из них. К сожалению, в подробности Сюрен не вдавался – оставил нас в полном неведении относительно своих изысканий в области управления праной.
Благодаря доброте отца Бастида Сюрен вернул себе ощущение принадлежности к человеческому роду. Однако Бастид мог говорить только за людей – но не за Бога; точнее, не за милое Сюренову сердцу представление о Боге. Еще недавно полутруп, Сюрен теперь снова дышал полной грудью, но чтение, письмо, проповеди, простые действия вроде ходьбы, принятия пищи, одевания-раздевания неизменно доставляли ему дискомфорт, а то и причиняли острую боль. Невозможность выполнять их была связана с убеждением Сюрена, что он проклят. Оно, это убеждение, никак не отпускало несчастного, служило источником ужаса и отчаяния, единственным эффективным отвлечением от которого являлись боль и симптомы тяжелого недуга. Сюрену делалось легче на душе, только если ухудшалось его физическое состояние[101].
Пожалуй, самой удивительной особенностью болезни отца Сюрена была вот какая: часть его разума всегда оставалась абсолютно здоровой. Неспособный читать и писать, выполнять простейшие действия без мучительной, изнуряющей боли, убежденный, что проклят, преследуемый мыслями о суициде и позывами богохульствовать, менять веру и впадать в ересь (то он – истовый кальвинист, то – манихей), Сюрен во все продолжительное время своего испытания сохранял способность к литературному творчеству. В первые десять лет он сочинял главным образом стихи. Перекладывая новые тексты на популярные мотивчики, Сюрен превратил огромное количество баллад и застольных песен в христианские церковные гимны. Вот несколько строф о святой Терезе и святой Екатерине Генуэзской из баллады «Святые упиваются Любовию» на мотивчик «Повстречала я германца».
Стихи слабые, вдобавок выдают дурной вкус, но виною тому не болезнь, а отсутствие таланта. Сюрен, даже когда был здоров, сочинял на редкость плохие вирши. Он был одарен, причем весьма щедро, как прозаик; умел исчерпывающе, ясным языком, описать любой предмет. Именно это он и делал в течение второй фазы своего недуга. Между 1651 и 1655 годами Сюрен сочинил и надиктовал помощнику свой самый значительный труд, «Духовный катехизис». Это трактат, по широте охвата и внутренним достоинствам сравнимый со «Святой мудростью» англичанина Августина Бейкера, который был современником Сюрена. Несмотря на объем в более чем тысячу страниц при формате в одну двенадцатую долю, «Катехизис» остается вполне читабельной книгой. Правда, стиль в разладе с глубиной мысли – но за это «спасибо» надо сказать редактору девятнадцатого века, убравшему все «старомодные излишества». С неосознанной иронией этот издатель говорит о «дружеской руке». К счастью, сия рука, сколь ни старалась, не сумела испортить бесценной простоты, явленной автором при анализе даже самых тонких материй; не погубила манеры, в какой Сюрен рассуждает о чудесах – словно они случаются, потому что должны случаться.
