При работе над «Катехизисом» Сюрен не имел возможности пользоваться трудами других богословов и даже перечитывать им же самим надиктованное. И все-таки ссылки на чужие труды точны, а весь «Катехизис» отличается удивительной четкостью плана и логичностью возвращений к прежним темам, каждая из которых всякий раз рассматривается с новой точки зрения либо подвергается более глубокому анализу. Чтобы создать такую книгу при таком недуге, нужна феноменальная память и невероятная способность к концентрации. Впрочем, Сюрена, даром что он преодолел самый тяжкий этап своей болезни, по-прежнему – и не без причин – считали ненормальным.
Определенно, быть безумцем с ясным мышлением и полным владением собственными интеллектуальными возможностями – одно из самых ужасных испытаний. Не тронутый недугом разум Сюрена мог только беспомощно наблюдать, как воображение, эмоции и автономная нервная система, подобно шайке преступников, сговариваются, как бы им разрушить организм хозяина. По сути, имела место борьба между активной личностью и жертвой предположений; между Сюреном-реалистом, изо всех сил старающимся управиться с фактами, и Сюреном-вербалистом, превращающим слова в чудовищные псевдореалии, от которых ужас и отчаяние овладеют кем угодно.
Поистине, случай Сюрена относится к категории экстремальных. «В начале было Слово»; насколько известно, утверждение совершенно правильное. Язык является инструментом человеческого прогресса, рывка из животного состояния; однако он – причина отступления от животной невинности и согласия с природой – в бездну сумасшествия и дьявольщины. Без слов не обойтись, но они – фатальны. Воспринимаемые как рабочие гипотезы, предположения о мире являются инструментами; вооружившись ими, мы продвигаемся по пути познания мира. Но, воспринимаемые как абсолютные истины, как догмы, которые следует глотать не жуя, как идолы, коим следует поклоняться не задумываясь, идеи о мироустройстве искажают восприятие реальности и заводят нас в дебри неподобающего поведения. «Желая соблазнить слепцов, Будда играючи уронил слова из своих золотых уст. Небо и земля с той поры покрыты зарослями колючек», – учит Даи-О Кокуши. Колючки, кстати, произросли не только на Дальнем Востоке. Если Христос пришел «не мир принести, но меч» – то лишь потому, что он и его последователи не имели иного выбора, кроме как облечь в слова свои знания. Как все остальные слова, эти, Христовы, были порой недостаточны, порой избыточны и всегда – неточны, а значит, могли толковаться многими способами. Воспринимаемые как рабочие гипотезы – то есть как системы координат для хранения фактов человеческого существования и работы с этими фактами – предположения, выведенные из слов, обладали большой ценностью. Воспринимаемые как догмы и идолы, они становились причинами чудовищных зол – религиозной ненависти, религиозных войн, религиозного империализма, заодно с ужасами калибром помельче, вроде луденской оргии и Сюренова безумия, которое он сам на себя накликал.
Моралисты упирают на обязанность контролировать страсти; разумеется, они правы. К сожалению, большинство моралистов забывают о не менее важной обязанности – контролировать слова и продиктованные ими выводы. Преступления страсти совершаются только в состоянии аффекта, когда кровь кипит – а кипит она нечасто. Зато слова все время с нами, и они (спасибо установкам, данным каждому в раннем детстве) наполнены силой столь колоссальной, что способны оправдать даже веру в колдовство и заклинания. Преступления идеализма гораздо опаснее, чем преступления страсти – ведь к ним подстрекают, их питают, их оправдывают священные слова. Такие преступления планируются, когда пульс в норме, а совершаются, когда кровь – нормальной температуры. Причем с неизменным упорством в течение многих лет. В прошлом слова, диктовавшие преступления идеализма, были главным образом религиозными; сейчас они – политические. Догмы больше не имеют отношения к метафизике – они имеют отношение к позитивизму и идеологии. Единственное, что не изменилось – так это идолопоклоннические суеверия тех, кто глотает догмы, да еще, пожалуй, систематическое безумие и дьявольская жестокость, с которыми догмоглоты действуют.
