– А если бы и дошло, – продолжил он, – то бездоказательное заявление о том, что правонарушитель УЛН способен на измену, вряд ли встретят с доверием в мире, где не известно о существовании Спартака.
– Кен…
– Пока мы их убедим принять нас всерьез, пока соберут силы, Дежарден сбежит. Он не дурак.
– Ну и пусть бежит. Если он перестанет препятствовать Сеппуку, от него не будет вреда.
Конечно, она страшно ошибалась. Уходя с шахматной доски, Ахилл мог наделать очень много вреда. Мог даже устроить так, что Лабин провалит задание, – а Кен этого допустить не мог ни за что на свете.
Лабин никогда не увлекался самоанализом. Тем не менее он невольно задумался, нет ли в доводах Кларк крупицы истины. Насколько проще было бы послать сообщение и отойти в сторону. Однако… жажда насилия стала почти неодолимой, а правила действовали, только пока человек им позволял. До сих пор Лабин оставался более или менее верен своему кодексу – за мелкими исключениями вроде Фонга. Но, оказавшись перед лицом нового испытания, он сомневался, много ли в нем осталось от цивилизованного человека.
Лабин был невероятно зол, и ему очень нужно было на ком-то сорвать зло. По крайней мере можно выбрать объект, который действительно того заслуживал.
Она почти не помнила времени, когда не истекала кровью. Кажется, всю жизнь провела на коленях, в дьявольском экзоскелете, который выворачивал и растягивал ее, издеваясь над пределами человеческой гибкости. У тела выбора не было – никогда не было выбора: пляшущая клетка отобрала его, превратив Таку в резиновую куклу на веревочках. Суставы выворачивались и, щелкая, вставали на место, словно куски дешевой хрящеватой головоломки. Правой груди она лишилась целую вечность назад: Ахилл надел на нее петлю из мураволоки[46] и просто
Тогда у нее еще были силы кричать.
Уэллетт уже некоторое время существовала в пространстве между собственным телом и потолком, в интерфейсе между адом и беспамятством, выстроенном из грубой необходимости. Она могла сверху рассматривать ужасы, творимые с ее телом, – почти рассеяно. Чувствовала боль, но абстрактно, как будто считывала показания прибора. Иногда пытка прерывалась, и Така соскальзывала в свою плоть, из первых рук оценивая степень повреждений. Даже тогда страдание было скорее утомительным, чем болезненным.
И сквозь все эти раны шли безумные уроки, бесконечные нелепые вопросы о хиральных катализаторах, гидроксильных медиаторах и кросс-нуклеотидном дуплексировании. За ошибочными ответами следовали наказания и ампутации, за верными – изнасилования, невыносимые, но на общем фоне казавшиеся передышкой.
Она понимала, что ей уже нечего терять.
Ахилл взял Таку за подбородок и приподнял лицо к свету.
– Доброе утро, Элис. Готова к уроку?
– Пошел ты, – прохрипела она.
Он поцеловал ее в губы:
– Только если справишься с тестом. Иначе, боюсь…
– Пошел ты… – приступ кашля скомкал эффект, но Така упрямо продолжала: —…пошел ты со своими тестами. Мог бы прямо взять, чего тебе… надо – пока еще… можешь.
Он погладил ее по щеке:
– У нас маленький всплеск адреналина, а?
– Рано или поздно про тебя… узнают. И тогда они…
Он расхохотался:
– С чего ты взяла, что они еще не знают?
Она сглотнула и сказала себе: «
Ахилл выпрямился, и голова у нее повисла.
– Откуда ты знаешь, что отсюда трансляция не идет по всему полушарию? Думаешь, мир поскупится принести мне твою голову на палочке за все добро, которое я ему сделал?
– Добро… – прошептала Така. Ей хотелось смеяться.
– Знаешь, сколько жизней я спасаю, когда отвлекаюсь от усилий дать тебе достойное образование? Тысячи. В
Она покачала головой:
– Не… так.
– А как, конфетка?
– Все равно… скольких ты спасаешь. Не дает тебе права…
– Ух ты? Это уже не биология, верно? Скажи, есть ли предметы, в которых ты не тупее мешка с говном?
– Я права. Ты сам знаешь.
– Знаю! Думаешь, нам лучше вернуться к «добрым старым временам», когда всем заправляли корпы? Самая захудалая корпорация убивала людей больше, чем все сексуальные маньяки за всю историю человечества, ради паршивой нормы прибыли – и ВТО их за это награждала!
Он сплюнул: слюна легла на пол маленькой пенистой амебой.
– Всем плевать, моя сладенькая. А если кто озаботится, тебе будет еще хуже, потому что они поймут: я – перемена к лучшему!
– Ошибаешься, – выдавила она.
– О-го, – протянул Ахилл. – Нарушение субординации. Меня это возбуждает. Прошу прощения… – он отступил за колодку и плавно развернул аппарат так, что Така снова оказалась к нему лицом. В руках он держал пару зажимов-«крокодилов» – провода от них тянулись к розетке, замаскированной под глаза небесно-голубой рыбки.
