Через несколько секунд он начинает перемещаться вдоль обшивки – но так медленно, что это настораживает. Обычно его ласты движутся плавными, свободными гребками, а сейчас чуть подергиваются. Он движется не быстрей, чем сухопутник-пешеход.
За ее спиной кто-то достигает высшей точки. Ын ворчит: «Была моя очередь».
Лени Кларк их почти не слышит.
«Ублюдок, – думает она, глядя, как Лабин скрывается в темноте. – Ублюдок. Взял и сделал!»
Аликс не все понимает насчет «туземцев». По правде сказать, никто из корпов не понимает, но остальные от этого бессонницей не маются: чем больше рыбоголовых уберутся с дороги, тем лучше. Аликс, благослови ее душу, пришла в самую настоящую ярость. Для нее это все равно, что оставить дряхлую старушку умирать во льдах.
– Лекс, они сами так решают, – объяснила однажды Кларк.
– Что решают – сойти с ума? Решают, пусть у них кости превратятся в кашу, так что, заведи их внутрь, даже и на ногах устоять не смогут?
– Они решают, – мягко повторила Кларк, – остаться на рифте, и считают, что цена не слишком высока.
– Почему? Что там такого хорошего? Что они там делают?
Кларк не стала рассказывать про галлюцинации.
– Думаю, свобода. И единение со всем, что тебя окружает. Это трудно объяснить…
Аликс фыркнула:
– Ты и сама не знаешь!
Отчасти это правда. Кларк, конечно, чувствовала притяжение открытого моря. Может, это побег, может, бездна – просто самое лучшее убежище от ада жизни среди сухопутников. А может, и того проще. Может, это просто темная невесомость материнского лона, забытое чувство, что тебя питают и надежно защищают – то, что было, пока не начались схватки и все не пошло вразнос.
Все это ощущает каждый рифтер. Не все из них ассимилируются – пока еще не все. Просто некоторые… более уязвимы. Склонны к зависимостям, в отличие от более компанейских напарников. Может, у отуземившихся в лобных долях слишком много серотонина или еще что. Обычно все сводится к чему-нибудь подобному. Аликс всего этого, конечно, не объяснишь.
– Вы должны убрать кормушки, – сказала Аликс, – чтобы они хоть за едой заходили внутрь.
– Они скорее умрут с голоду или станут питаться червями и моллюсками. – Что тоже приведет к голодной смерти, если они раньше не умрут от отравления. – Да и зачем тянуть их внутрь, если они не хотят?
– Да затем, что это самоубийство! – заорала Аликс. – Господи, неужели тебе надо объяснять? Вот ты бы не стала мешать мне покончить с собой?
– Смотря по обстоятельствам.
– В смысле?
– Действительно ли ты этого хочешь, или просто пытаешься чего-то добиться.
– Я серьезно!
– Да, я вижу, – вздохнула Кларк. – Если бы ты в самом деле решила покончить с собой, я бы горевала и злилась, и мне бы страшно тебя недоставало. Но мешать я бы не стала.
Аликс была потрясена.
– Почему?
– Потому что это – твоя жизнь. Не моя.
Этого Аликс, как видно, не ожидала. Сверкнула глазами, явно не соглашаясь, но и не находя, что возразить.
– Ты когда-нибудь хотела умереть? – спросила ее Кларк. – Всерьез?
– Нет, но…
– А я – да.
Аликс замолчала.
– И, поверь мне, – продолжала Кларк, – не особо весело слушать, как толпа специалистов втолковывает, что «тебе есть для чего жить», и «дела не так плохи», и «через пять лет вы вспомните этот день и сами не поймете, как вы даже думать об этом могли». Понимаешь, они же ни черта не знают о моей жизни. Если я в чем и разбираюсь лучше всех на свете, так это в том, каково быть
– Но ты же не должна так думать, – беспомощно ответила Аликс. – Никто не должен. Это как ободрать кожу на локте и…
– Дело не в том, чтобы чувствовать себя счастливым, Лекс. Тут вопрос, есть ли причины для счастья. – Кларк погладила девочку по щеке. – Ты скажешь, я из равнодушия не помешаю тебе покончить с собой, а я говорю – я настолько неравнодушна, что еще и помогу тебе, если ты этого действительно захочешь.
Алекс долго не поднимала глаз. А когда подняла, глаза у нее сияли.
– Но ты не умерла, – сказала она. – Ты хотела, но не умерла, и именно поэтому ты сейчас жива, и…
«А многие другие – нет». Эту мысль Кларк оставила при себе.
А сейчас она собирается все переиграть. Выслеживает человека, который решил уйти, наплевав на его выбор и навязав ему свой. Кларк хочется думать, что Аликс сочла бы это забавным, но она понимает, что неправа.
Ничего смешного здесь нет – слишком это жутко.
На сей раз она не взяла «кальмара» – туземцы обычно сторонятся звука механизмов. Она целую вечность движется над равниной серого как кость ила – бездонного болота из умиравшего миллионы лет планктона. Кто-то побывал здесь до нее – ее путь пересекает след, в котором еще кружились взбаламученные движением микроскопические тельца. Она двигается тем же курсом. Из донного грунта торчат разрозненные обломки пемзы и обсидиана. Их тени проходят через яркий отпечаток налобного фонаря Кларк: вытягиваются, съеживаются и снова сливаются с миллионолетним мраком. Постепенно обломков становится больше, чем ила: это уже не отдельные выступы, а настоящая каменная россыпь.
