Он погладил ее ладонью по щеке, уловил тихий короткий вздох, вызванный прикосновением. И сморгнул мелькнувший образ: удар с плеча по этому милому, доверчивому лицу.
– Ты веришь в меня куда больше, чем я сам, Элис. Не знаю, насколько это оправданно.
– Они украли у тебя свободу выбора. Я просто ее вернула.
– Ты украла у меня совесть. Как мне теперь выбирать?
– Умом, Кайфолом. Блестящим, прекрасным разумом. Не какими-то инстинктивными примитивными эмоциями, от которых в последнюю пару миллионов лет больше вреда, чем добра.
Дежарден опустился на диван, в животе у него внезапно засосало.
– Я надеялся, что это побочный эффект, – тихо сказал он.
Она присела рядом.
– Ты о чем?
– Сама знаешь. – Дежарден покачал головой. – Люди никогда ничего не продумывают до конца. Я вроде как надеялся, что вы с дружками просто… не предусмотрели этого осложнения, понимаешь? Что вы просто хотели отключить Трип, а все эти дела с совестью… ошибка. Непредвиденная. Но как видно – нет.
Она тронула его за колено.
– Почему ты на это надеялся?
– Сам точно не знаю. – Его смешок был похож на лай. – Наверное, я рассуждал так: если вы не знали – то есть сделали что-то случайно, то это одно, а вот если сознательно взялись изготовить свору психопатов…
– Мы не психопатов делаем, Ахилл. Мы освобождаем людей от совести.
– Какая разница?
– У тебя по-прежнему есть чувства. Миндалевидное тело работает. Уровень серотонина и дофамина в норме. Ты способен к долгосрочному планированию. Ты не раб своих импульсов. Спартак ничего этого не изменил.
– Это ты так думаешь.
– Ты правда считаешь, что все гады на свете – психически больные?
– Может быть, и нет. Но готов поспорить, что все психи на свете – гады.
– Ты – нет, – сказала она.
И уставилась на него серьезными темными глазами. Он вдыхал ее запах и не мог остановиться. Он хотел ее обнять. Хотел выпотрошить ее, как рыбу, и насадить голову на палочку.
Он скрипнул зубами и промолчал.
– Слышал когда-нибудь о парадоксе стрелки? – помолчав, спросила Элис.
Дежарден покачал головой.
– Шесть человек в неуправляемом вагоне несутся к обрыву. Единственный способ их спасти – перевести поезд на другой путь. Только вот на другом пути кто-то стоит и не успеет отскочить – поезд его задавит. Переведешь ли ты стрелку?
– Конечно.
Это был простейший пример общего блага.
– А теперь предположим, ты не можешь перевести стрелку, но можешь остановить поезд, столкнув кого-нибудь на пути. Столкнешь?
– Конечно, – немедленно ответил он.
– Вот что я для тебя сделала, – объявила Элис.
– Что?
– Для большинства людей это не одно и то же. Они считают, что перевести стрелку – правильно, а столкнуть кого-то на рельсы – нет. Хотя это в точности та же самая смерть против того же количества спасенных жизней.
Он хмыкнул.
– Совесть нерациональна, Ахилл. Знаешь, какие части мозга включаются, когда ты делаешь моральный выбор? Я тебе скажу: медиальная лобная извилина, задняя часть поясной, угловая извилина. Все это…
– Центры эмоций, – вставил Дежарден.
– Именно так. Лобные доли вообще не искрят. Даже тем, кто признает логическое равенство этих сценариев, приходится приложить усилие. Просто толкнуть кого-то на смерть ощущается как нечто неправильное, даже если на весах те же жизни. Мозгу приходится бороться с глупым, беспричинным чувством вины. Для перехода к действию требуется больше времени, больше времени нужно для принятия решения, и в конечном счете вероятность правильного решения ниже. Вот что такое совесть, Кайфолом. Она подобна насилию, жадности, родственному отбору – была полезна миллион лет, но стала вредить с тех пор, как мы перестали просто выживать в естественной среде и стали над ней доминировать.
«Ты эту речь отрепетировала», – подумал Дежарден.
И позволил себе легкую улыбку.
– Человек – это немножко больше, чем вина и разум, моя дорогая. А ты не подумала, что, возможно, вина не просто стреноживает разум? Может, она сдерживает и еще кое-что?
– Например?
– Ну, просто ради примера… – Он выдержал паузу, притворяясь, будто ищет вдохновение. – Откуда тебе знать, что я не какой-нибудь чокнутый маньяк-убийца? Откуда знать, что я не психопат, не суицидник, ну или садист, допустим?
– Я бы знала, – просто сказала Элис.
– Думаешь, у маньяков это на лбу написано?
Она сжала ему колено.
– Я думаю, что знаю тебя очень давно, а безупречно притворяться невозможно. Тот, кого переполняет ненависть, рано или поздно сорвется. А ты… ну, никогда не слышала о монстрах, уважающих женщин до такой степени, что отказываются их иметь. И, кстати, не хочешь ли пересмотреть последний пункт? Просто поразмысли.
Дежарден покачал головой.
– Так ты, значит, во всем разобралась?
– Вполне. И терпения мне не занимать.
– Это хорошо. Сейчас оно тебе понадобится. – Он встал и улыбнулся ей сверху. – Я на минутку в ванную. Чувствуй себя как дома.
Она улыбнулась в ответ.
– Обязательно. Можешь не спешить.
Он запер дверь, облокотился на раковину и пристально уставился в зеркало. Отражение ответило свирепым взглядом.
«Она предала тебя. Превратила тебя в это».
