L, до этого не принимавший никакого участия в разговоре и изображавший компьютерную горгулью, развернулся и раздраженно протянул:
— Ой, я тебя умоляю, ты думаешь, я не знаю, что ты читал ему на ночь «Молот Ведьм»? Лайт-кун, ты лицемер.
— А кто такой лицемер? — поинтересовался Кано.
— Тот, кто говорит одно, а делает — другое, — любезно объяснила ребенку Миса.
— А-а-а… — понятливо протянул Кано. — То есть, Рюузаки сказал, что папа — пиздабол.
— Кано!!!
***
Кано начал думать, что станет полицейским, когда вырастет. Его ведь уже довольно долго окружали полицейские, так что, когда он станет достаточно большого роста, ему просто выдадут те ремни с пистолетом, и он тоже будет искать нехороших дядей.
С папой, правда, странно получалось. Он тоже искал нехороших дядей, но ходил в наручниках, будто его так и не выпустили из тюрьмы. Ну да это было не важно!
Когда Кано только переехал от маминой подруги к папе, ему, в принципе, понравилось, потому что теперь никто не драл ему уши. Но теперь, после того как папа вернулся из тюрьмы, Кано видел разницу. Наверное, вначале Кано папе очень мешался. И Кано очень не хотел, чтобы те времена возвращались.
Кано готов был слушать про дядю Будду и есть цветную капусту хоть каждый день, если папа все еще будет сочинять вместе с ним сказочки, паззлы собирать, и всякие штуки, которые у него в компьютере происходят, объяснять. До возвращения папа редко высказывался — только если Кано плохие слова говорил. Теперь же папа часто вопил: если Кано шел не туда, если пытался кататься по перилам, если пытался засунуть вилку в розетку, вопил, а потом хватал на руки и строго так говорил: не пугай меня так. А затем — тихо, но сильно тискал, как сам Кано — плюшевых мишек.
И Кано понял, что папа смеется и вежливо улыбается из ненависти, или безразличия, а орет — из любви.
А потом все поломалось и вернулось обратно.
Большой полицейский дом опустел — последними ушли папа с Рюузаки, привязав тетю Мису цепями к креслу. Рюузаки сказал, что Кано остался за старшего, и ему нужно следить, чтобы Миса глупостей не наделала, а если наделает, то надо обязательно всем рассказать.
Тетя Миса зло сказала на это «ха-ха-ха, Рюузаки», а затем повернула привязанный к подлокотнику кулак и оттопырила средний палец, но все же пожелала им удачи.
Папа на прощание погладил Кано по голове и хмуро сказал, что если повезет, то они скоро смогут уехать. Вот только когда они вернулись… папа снова был такой же, как весной. Вежливо улыбался, негромко посмеивался. Когда тетю Мису отвязали, он поцеловал ее в лоб и попросил присмотреть за Кано пару часов. А затем повернулся к нему, коротко подмигнул, и будто бы забыл о его существовании.
Кано очень захотел к бабушке Сатико.
***
ПОБЕДА ПОБЕДА ПОБЕДА РЮУЗАКИ ТЕБЕ КОНЕЦ, билось в висках у Лайта с того самого момента, как умер Хигучи Кёске. Остались мелочи — чтобы Миса откопала вторую Тетрадь и, в идеале, вспомнила настоящее имя L. А если не вспомнит, и L что-то заподозрит, Рем всегда рядом и сможет вовремя его убрать. Все шло отлично, оставалось только сдерживать себя, чтобы не пританцовывать от радости.
Айзава зачитал два фальшивых правила Тетради — L они, конечно, не убедят, но…
— Это доказывает невиновность Мисы и Лайта, а значит, с них надо снять наблюдение.
Да. Именно. Дураки. Лайт вместе с остальными оглянулся на большой экран, на который транслировалось изображение из комнаты Мисы, пока L меланхолично и нарочито медленно искал ключи от наручников — все явно жалели «бедную девочку», которая жила под прицелом камер месяцами.
А «бедная девочка» тем временем своим голоском «специально для дошколят» протянула:
— Ну и что ты такой грустный, Кано? Ведь вас с папой скоро выпустят отсюда, ты сможешь гулять, сколько захочешь!
— Не хочу. У него опять то лицо, — буркнул Кано.
Лайт похолодел. Воображаемый друг «Няшка» был давно забыт, и Лайт был осторожен, из Кано не должны были ничего вытянуть, но… что, если он что-то сболтнет и похерит весь план?
— В смысле? — моргнула Миса.
— У него два лица, — выразился Кано калькой с одного известного английского выражения. — Я опять ему мешаю, и ему не нужен, а он улыбается, он, он… лицемер!!!
Лайт покачнулся и оперся рукой о стол, не слыша больше ничего — в ушах стоял шум, голоса долетали как сквозь вату.
Воспоминания, вернувшиеся с Тетрадью, вытеснили все, что он надумал и наобещал себе, когда его выпустили из камеры. Лайт считал, что он прекрасный лжец, и, как оказалось, заблуждался. Он снова, пусть и ненадолго, стал тем, что поклялся в себе вытравить — никакой мир не стоит того, чтобы страдала твоя собственная семья, и уж тем более, чтобы каждый день предавать то, что ты сам считал добрым и правильным.
— Рюузаки, — услышал он свой усталый голос со стороны. — Сними наручники, пожалуйста. Ты же видишь, что мне нужно решить проблему.