«Ты прав, батя, что злоба может завести человека далеко. Но уж очень сильно меня обидел Витька, ведь я за него не только свободы лишился, я готов был даже на смерть идти. Так я ему верил! Меня здесь допытывал адвокат, почему я взял вину на себя. Почему да почему? И сказал я ему то, в чем и себе признаться боялся. Рассказал, как лютой ненавистью ненавидел мачеху и решил тебе за нее отомстить. Пусть, думаю, не только я, но и отец мучается, раз на двадцатый день после смерти мамы привел в дом жёнушку. Все во мне тогда вскипело! Да разве может быть новая мама? Не судья я тебе, отец, да и ты часто повторял в те дни: «Яйца курицу не учат!». Но обида у меня была кровная.
До сих пор не могу простить тебе этого. Может, с годами смирюсь. А пока не могу. Только ты знай, что совесть моя перед людьми чиста. Вот перед защитником неудобно было — не знал, куда руки деть. По глупости разукрасил их латинскими пословицами. Мальчишество прошло, а наколки остались. Я постеснялся признаться, что изучил латынь в колонии. Не сказал, что десятый класс заканчиваю на одни пятерки и сапожное дело изучил. Неудобно было об этом говорить — еще подумает, что хвастаюсь».
В Москве адвокат остался по второму делу, а Иван Васильевич выехал в Челябинск. Не терпелось увидеть сына и сообщить ему о том, что дело затребовал сам председатель Верховного суда республики.
Вскоре освободили Димку из-под стражи. Подошел он к дому и удивился, какими высокими деревья стали. Взглянул на окно, завешенное пожелтевшими газетками, и через три ступеньки помчался на пятый этаж.
Николай Семенович, как шахматный конь, всю жизнь ходил кривыми дорогами. Много ли, мало ли разбросал он детей по белому свету, только от первой жены росло у него шестеро детей. Как жили они, чем питались, во что были одеты-обуты на скромную пенсию матери, инвалида второй группы, он не ведал.
Однажды дошел до него слух, что года два-три назад умерла его жена. К тому времени он зарегистрировал новый брак и поселился у новой супруги, став ее постоянным иждивенцем. Работать теперь он уже не мог, а скромного стажа не хватало для пенсии.
Стал он разыскивать детей. Может, откликнутся, помогут престарелому отцу. Ведь не чужие они, а его плоть и кровь. Долго вспоминал, как звали дочерей. Нину и Тамару вспомнил, а от сына Анатолия узнал, что остальных зовут Вера, Мария и Людмила.
Но узнал об этом в суде Советского района Челябинска, когда рассматривали его исковое заявление о взыскании алиментов на содержание с сына Анатолия, старшего научного сотрудника одного из научно-исследовательских институтов. Ожидая суд, они сидели в коридоре друг против друга, не ведая, что в их жилах течет одна кровь.
Николай Семенович даже внимания не обратил на еще молодого модно одетого мужчину с дипломатом на коленях. Мало ли их, безбородых и бородатых, встречалось ему, исколесившему вдоль и поперек всю Россию. Сын же, видевший отца последний раз очень давно, даже не подумал, что старик с мешками под глазами и толстой палкой в руке мог быть его родителем. Когда их вызвали в судебный зал, ответчик долго рассматривал синюшный нос истца, заросшее лицо, но никак не мог опознать отца. И сказал суду:
— Я не знаю точно, он или не он. Может, он и мой отец, но опознать его не могу. Мой-то был высокий, в плечах шире, волос волнистый, и голос хриплым у моего не был.
— Годков-то немало прошло. Оба мы изменились. Я-то тебя тоже сопливым помню, а ты, на вот, теперь Франт Петушков стал, — отпарировал неопознанный отец.
