«В суде находится дело Василия Баранова, нашего выпускника. В техникуме он учился хорошо, получал повышенную стипендию. Он комсомолец. Это дисциплинированный, скромный, застенчивый подросток. Не было ни одного случая нарушения им трудовой дисциплины. Не было у него с товарищами конфликтов, в группе его уважали.
Но мы все знали, что дома у него тяжелая обстановка: отец и мать алкоголики. И Вася стыдился этого, замыкался в себе. Преподаватели сочувствовали ему, старались помочь. Особенно он стал переживать в последний год, когда надо было готовить и защищать дипломный проект. Не раз мы беседовали с матерью.
Мы думаем, что преступление, совершенное Васей, — это результат длительного, систематического расстройства нервной системы, сильного душевного волнения. Мы просим отнестись к Василию гуманно, не лишать его свободы».
Это письмо прислала классный руководитель техникума, а до этого она сама пришла в прокуратуру и очень просила следователя, чтобы ее допросили в качестве свидетеля.
— Не под силу подростку выдержать такую обстановку, которая сложилась в доме Барановых. За три года учебы мы не слышали от Василия даже бранного слова… Все, что с ним произошло, — результат нервного срыва…
Учительница очень волновалась, говорила так, будто на скамье подсудимых не бывший ученик, а очень близкий, родной ей человек.
И опять притихший зал слышал слово, которое в суде повторяли один за другим все одиннадцать свидетелей, выступавших по делу.
— Довели! — говорит сестра потерпевшего.
— Довели! — утверждает бабушка подсудимого. — Вася писал нам в деревню: «Приезжайте скорее. Они опять пьют».
С подобными просьбами обращался он и к другим родственникам. Эти короткие письма, написанные крупным почерком, взывали о помощи. Вот, может быть, тогда и надо было изолировать мальчишку от родителей, чтобы не отравляли они его детство. Но родственники, в лучшем случае, приезжали, журили пьяницу-отца и стыдили мать и уезжали, оставляя Василия без помощи.
И он замкнулся, замолчал: стоит ли писать, на кого-то надеяться, если все остается по-прежнему?.. Добавлялись лишь отцовские упреки: «Зачем писал, щенок! Не они, а я тебя кормлю!»
В центре большого города, в многоэтажном доме, произошла эта трагедия. Кто в ней виноват? Я ищу ответа на вопрос в показаниях соседей — тех, кто жили с Барановыми на одной лестничной площадке, за стеной их квартиры или в одном подъезде. Люди как люди. Николай Васильевич из соседней квартиры — заместитель директора одного из заводов. Человек степенный, солидный. Он авторитетно заявил суду:
— На месте Василия никто не выдержал бы. Парень он тихий, скромный. Если бы не он, то кто-нибудь из родителей давно погиб бы в пьяной драке. Василий разнимал их, уговаривал, упрашивал…
Мария Федоровна, проживающая этажом ниже, рассказывала, что неоднократно поднималась к Барановым, стыдила: «Почему у вас постоянный шум и стук? Потолок наш уже в трещинах…» Жестянщик издевался: у него, мол, очень болит желудок, вот он и бегает по квартире, чтобы облегчить боль. Жена его молча отходила от дверей, а Василий все реже и реже показывался на глаза соседям. Ему было стыдно за родителей.
Судьи удалились в совещательную комнату для вынесения приговора. С опущенной головой сидел на скамье подсудимых Василий. Высокий, худой, очень похожий на мать, сидящую на другой скамье. Такой притихшей и оробевшей ее раньше никто не видел.
Долго совещались судьи, обсуждая все, что было против подсудимого и за него, и пришли к выводу, что преступление совершено в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения. Учтя все это, суд приговорил Василия Баранова к двум годам лишения свободы условно.
…Истории, происшедшей в доме № 49, могло бы и не быть, если бы на защиту подростка коллектив техникума, где он учился, родственники, которым он писал, и близкие соседи встали значительно раньше. К сожалению, все, что творилось в доме Барановых, многие из них считали «сугубо семейным делом».
