– Слушаю и повинуюсь. – Он резко поднялся с кровати и вдруг замер, чуть покачнувшись.
– Ты в порядке? – спросила Маша.
Не оборачиваясь, Алёша сдавленно ответил:
– Да. – И, опершись о подоконник, сделал шаг к компьютерному столику, заставленному угощениями.
Маша тут же оказалась рядом, готовая подставить плечо. Но Алёша повернулся к ней с улыбкой.
– Чего изволите?
«Не болит. Показалось», – успокаиваясь, подумала Маша. Она попыталась пригладить его взъерошенные, как у домовёнка, вихры и потребовала:
– Еду́. Если меня не накормить, я съем всё, включая тебя. В три часа ночи танцовщицы бывают страшно прожорливыми!
– Угу, вот так и верь после этого вашим интервью, – комично сморщил нос Алёша. – Врушки вы.
– И что ты читал?
– Да всё, что в Сети есть про твой любимый «Годдесс».
– Вот как?! – округлила Маша глаза, а в голове закружилось: «И какие выводы сделал? Боже, там столько могли наплести! Наверняка прочёл и про фаната, что бегал за мной из города в город с теми долбаными букетами. А про подарки? Ой, и корпоративы… Что Анка могла рассказать? Надо глянуть».
– Ещё видео смотрел на «Ютубе», – сообщил Алёша. – Клипы, концерты. Только тебя там почему-то мало…
– Ага-а-а! Ты за мной следил! – ткнула Маша в его грудь пальцем.
– И что такого? – Он легонько подтолкнул её: – Ну-ка, марш в кровать. Сейчас будет подано.
Маша крутнулась на носочке и забралась обратно в постель. Он протянул простыню:
– Но если вы, девушка, не прикроетесь, поесть вам не удастся.
Она послушно обернулась в простыню, как в греческую тогу. Алёша с подносом сел напротив. Маша откусила ломтик сыра и заметила:
– Кстати, о концертах. Представляешь, завтра я буду в Краснодаре. Будто круг завершится… Причём это мой первый тур после того, как я вернулась на сцену. Как ни странно, меня перевели в основной состав.
– Разве странно? – пожал плечами Алёша. – Ты же танцуешь лучше всех. Лучше вашей примы. Я видел.
Маша расцвела благодарностью:
– Мне приятно, что так считаешь! Но, знаешь, это несправедливо: ты меня хвалишь, а мне тебя хвалить нельзя.
– Главное, мне можно, – хмыкнул он и впился белыми зубами в громадную красную клубнику.
Маша уже без шуток спросила:
– Алёш, как ты смог пойти так быстро? Я правда хочу знать. Доктора утверждали, что вообще не встанешь… Боже, чего они только не говорили!
– И ты всё равно оставалась со мной… – серьёзно посмотрел в её глаза Алёша и с почтением поцеловал изящную руку: – Спасибо!
– Как иначе? Скажи, тебя возили за границу, да? Какие-то современные методики?
– Нет, – покачал головой он. – Я просто решил, что пойду, и всё. Раз не умер. Для чего-то ж мне дал Господь второй шанс. Стал тренироваться. Если честно, отсюда сильно хотел уйти. Во что бы то ни стало. На своих двоих. Мы с отцом… не очень ладим. Точнее, слово «ладим» вообще не о нас.
– Всё так плохо? – обеспокоилась Маша.
– Давай не будем об этом. Жизнь меняется. Пока меняется к лучшему. Но я не хочу загадывать.
– А может быть, ты изменился? – спросила она. – Помнишь вторую заповедь: возлюби ближнего твоего, как самого себя? Наверное, ты учишься любить себя и не только…
– Ты знаешь заповеди?! – поразился он.
– Ага, – кивнула Маша, – изучила. Я и молитвы некоторые наизусть знаю: за здравие, Отче Наш… Мы же тебя с отцом Георгием вместе выхаживали…
Алёша погрустнел:
– Скучаю по нему.
– Думаю, он по тебе тоже.
– Вряд ли. После моего признания он видеть меня не хочет. Потому и отца в больницу вызвал.
– Это не он. Ты ничего не знаешь? – удивилась Маша.
– А что я должен знать?
– Мне отец Георгий рассказал. И кстати, да, он был очень сердит на тебя. Но кто любит, тот прощает. А он любит, поверь. Так вот, ты же был в розыске, когда ушёл из дома…
– В смысле? – перебил Алёша.
– Отец искал тебя, подал заявление в полицию. Когда твоё имя всплыло в связи с падением, в полиции просто пробили по базе, и обнаружилось, что ты числишься как пропавший без вести подросток.
Алёша запустил пятерню в волосы, у него вырвалось:
– Офигеть…
– У отца Георгия потом были проблемы в епархии из-за всей этой истории. Его даже хотели лишить сана.
– За что?! – вскочил Алёша.
Маша развела руками:
– Ваши православные дела я не очень понимаю. Извини, но мне большинство церковных правил кажутся каким-то пережитком. Мир давно изменился, а в церкви всё осталось, как сто лет назад. Я потому и вела себя так тогда – у кукурузного поля. Идиотская форма протеста против ярлыков.
Алёша будто не слышал её слов, он был поражён:
– Как можно наказывать человека за добро?!
– Видимо, и в религии есть несправедливость. Когда ты пропал, я уехала в Москву, и мы с отцом Георгием больше не созванивались. Но, думаю, он посердился бы и перестал, если бы не твой папа.
– Что ещё отец сотворил? – нахмурился Алёша.
– Пригрозил, что возбудит против батюшки уголовное дело, если тот попробует с тобой общаться. Мол, всё можно представить как похищение – он утверждал, что ты вряд ли добровольно ушёл в скит, потому что ты даже не крещёным был.
– Но меня же можно было спросить! Почему меня никто не спрашивал?!
