Неуклюже, забыв о трости, Алёша поднялся. Сухие губы коснулись Машиных губ. Робко, боясь обидеть. Он сразу же отстранился, но его лицо, слишком красивое, слишком правильное, было совсем рядом. Маша чувствовала его частое дыхание, видела глаза, и, как загипнотизированная, сама потянулась к Алёшиным губам. Осторожные руки легли на её талию, делясь прохладой сквозь тонкую ткань летнего платья. Голова закружилась, и мир вместе с ней – Маша закрыла глаза, теряя мысли, как в танце…
Когда они оторвались друг от друга, ультрамариновая ночь, погасив старый фонарь, спрятала влюблённых в густой тени деревьев, раздразнила акации, чтобы те пахли ещё сильнее. И этот сладкий, пьянящий запах окружал их, как шёлковые простыни.
– Машенька, – выдохнул он.
– У нас всё будет хорошо, – пообещала она, убеждая в этом себя и Алёшу, понимая, что не хочет, не может его отпустить.
Алёша молчал, глядя влюблёнными глазами. Он верил. Он во что бы то ни стало хотел ей верить. Маша залюбовалась им открыто. Алёша благоговейно поцеловал её кисть, да так и оставил её в своей потеплевшей, крепкой ладони. Присвоил безраздельно. Маша отдала бы не только руку – всю себя, стремясь пропитаться им, дышать им, стать частью его тела. Но сдерживая порывы, она не смела, не имела права говорить об этом. И потому голова кружилась ещё сильнее.
– У тебя красивый город. Столько акаций, – улыбнулась Маша.
Алёша кивнул. Они пошли по едва освещённой улочке, перекидываясь фразами, будто обычная пара на первом свидании. Вырванные из рутинной жизни слова и неспешные шаги оставляли позади прошлое, болезненное, мучительное, не нужное больше им обоим. Июньская ночь старалась излечить их, растворяя всё лишнее в благоухании жасмина, чайных роз, вездесущих акаций, и на душе становилось несказанно хорошо. Подсвечиваемые редкими фонарями кусты и деревья в бархатно-синем мареве напоминали сказочных существ. Живые ветви и листья чуткими пальцами перебирал ветерок и, заигрываясь, пробегал то по рыжим, то по золотистым волосам на головах. Из открытых окон слышались бытовые разговоры, обрывчатые диалоги фильмов, звон сковородок на чьей-то кухне – даже эти простые звуки были сейчас чудесными, уютными. Умилял старушечий голос, подзывающий неизвестного Барсика, а мужички с пивом на лавке у подъезда обветшалого дома выглядели забавными добряками.
Из очередного настежь распахнутого окна потянулся запах жареной картошки, и Алёша опомнился:
– Ты голодна?
– Нет. Да. Не знаю, – рассмеялась Маша.
Алёша предложил:
– Здесь неподалёку есть ресторанчик, мы можем зайти. Или…
Маша попросила:
– Мне бы очень хотелось увидеть, как ты живёшь. Хоть одним глазком.
– Поедем ко мне! – обрадовался Алёша.
– А как же родители?
– Дома никого нет: отец в командировке, а мама… мамы нет, она умерла.
– Прости, – растерялась Маша и сжала его пальцы. – Мне очень жаль.
Алёша погрустнел:
– Это было давно.
Скоро замерцал огнями большой проспект. Алёша остановил такси. На заднем сиденье они сидели близко, чувствуя тепло тел. Маша не видела ни водителя, ни улиц, по которым сквозь ночь нёсся автомобиль, её вселенная сузилась до Алёшиных волос, до его широких плеч и ямки на шее, оставшейся после трахеостомы, до выпирающих из белой рубашки сильных грудных мышц. Пусть всё будет так, как он захочет. Пусть…
Такси остановилось у тёмного, похожего на замок, дома. Окружающий его неприступный каменный забор тянулся вдоль половины улицы.
– Что это? – поразилась Маша, входя за кованую калитку.
– Я живу здесь. – Алёша поманил гостью за собой.
Она вошла в холл, отделанный панелями из чёрного дерева, контрастирующими с белой, мерцающей под светом огромной люстры венецианской штукатуркой. Начищенный палисандровый паркет под ногами, как зеркало, отражал свет ламп. Маша вспомнила слова Артура Гагиковича «…папаша при больших деньгах». Он был прав. Маша остановилась в нерешительности. Алёша протянул руку:
– Пойдём.
– Так ты и правда… олигарх?
– Ты об этом? Это все не моё, – равнодушно отмахнулся Алёша.
– А чьё?
– Отца. Пойдём.
Он показывал дом, ничуть не бахвалясь роскошью, будто это была обычная квартира в панельной многоэтажке: «Это холл. Тут кабинет отца. Там бильярдная. Дальше по коридору – гостиная».
Чувствуя холодок по спине, Маша неуверенно проследовала за парнем, о котором, как вдруг поняла, не знает вообще ничего. Но, заворожённая, отдаёт себя его власти – возможно, чтобы упасть в бездну… или сгореть?
– А это моя комната, – распахнул дверь Алёша.
Они очутились в странном помещении, непохожем на весь дом. Мебели здесь было немного: кровать, офисный стул, письменный стол, заваленный книгами и дисками, ноутбук. Всё остальное пространство, как в спортзале, занимали всевозможные тренажёры. На дорогих панелях из красного дерева неуместными пятнами выделялись постеры: горы, храм, щенок, рок-группы… На одном из плакатов Маша узнала себя – увеличенное фото из злосчастного клипа. По сердцу царапнули неприятные воспоминания. Она нахмурилась. Алёша присел на кровать и потянулся к плакату:
– Если хочешь, я сниму.
Маша раздражённо пожала плечами. Извиняясь, Алёша пояснил:
