Откуда знать Миколе Спиридонычу, что народный артист всю жизнь предан власти страстей человеческих, предан до самозабвения. А спорт, цирк — это стихия, предел его удивлений.
Красновидова беспрестанно и давно волнует вопрос: почему арена так тянет к себе публику? Во все века, во все эпохи. Что в ней такое заключено? Чем, какой магией она рождает живые, бурные, полностью раскрепощенные страсти? Забили мяч в ворота. Что в этом? Пустяк. А что делается с публикой? Ошибка игрока, боксера, фехтовальщика рождает бури самых искренних переживаний.
Почему на театре не «болеют»? Не негодуют так открыто и беспощадно, если актер соврал? Красновидов убеждался, что арена располагает к п р а в д е уже самой архитектоникой, она открыта зрителям со всех сторон, освобождена от кулис. Вся тайна действия как на ладони, никуда не скроешься. Спина, профиль, фас — все на виду, все «стреляет», кругом глаза: хочешь соврать, а не можешь. Как это необходимо нашему Театру! Вот сейчас он нисколько не жалел, что их задержали в «Полтавском». Упустить такое зрелище! Драматизм поединка на открытой арене, совершенно бесспорно, не только не ослабевает, наоборот, усиливается живостью, свободным, во всю мочь, подключением публики к событию, в котором каждая секунда исполнена напряженного движения, страсти, огорчений и радости. Эмоции зрителя усиливаются простором обозрения.
Красновидов оглядывался вокруг и диву давался. Вон один, в синей сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, болея за лошадь, охрип, у него от волнения и азарта горловой спазм, но он, безголосый, шлет вдогон седоку советы, наказы, и невдомек ему, что не только седок — сосед уже не слышит, что он там высипывает. А рядом колхозница — дивчина, на шелковом платье жакет с орденом в петлице. Посмотреть на ее лицо — одно умиление: то вытягивается от досады, то расплывается, мрачнеет, сияет, подергивается, и, видно, забыла про все на свете, вся отдана любованию красотой животных, ловкостью ездоков. Кого ни возьми, ни одного равнодушного, безучастного.
Анка отдала все, на что была способна. Обогнав в последнем отрезке свою соперницу метров на семь, миновала финишную черту. Секундомеры засекли время. Объявили результат. Следующая пара приготовилась ко второму забегу.
Крещение ипподрома состоялось, светлая мечта Миколы Спиридоныча сбылась. Радость и гордость? Да. Этого не скрыть. Но почему одолевают сомнения? Что такое? Они густеют, эти сомнения, крепнут. Впору встать, уйти в степь. Будь что будет, только не на его глазах… Дочурки! Стелка, Маринка! Вам отдал отец больше, чем мог дать. Обе лошади, на которых вам выходить, умницы, красавицы. Все предвидел: на тренировках ни единого сбоя. Реакция, резвость, режим — все, все проверено, испытано.
Третий, четвертый. Пятый заезд.
На кругу четыре соперницы. Дистанция две тысячи четыреста метров. Развязали руки мужику, и он снова завертел свою трещотку. Фоторепортеры, кинохроникеры, прижавшись к деревянному барьеру, — иные выскочили и на бровку, — без конца перезаряжают свои камеры. «Ипподром в глухой степи», — появится завтра сухим заголовком в газете и далее: «…создан на общественных началах силами энтузиастов»; «Так целинники образовали конный завод…»
Какой еще заголовок прибавится, когда на беговую арену выйдут дочери Героя Социалистического Труда Миколы Громового?
Успех соревнований заметно шел по возрастающей. И венчать этот успех или уронить, «снять с него шапку» — удел Марины и Стеллы.
Сегодня нет касс тотализатора, так что куша не сорвешь, поиграть не удастся. Сегодня спорт в его классическом достоинстве, а не азарт рубля.
Объявлена пара Громовых. Под Стеллой двухлетняя кобыла Олимпиада, под Мариной того же возраста жеребец Степняк.
Держись, Микола, уйми волнение. Хватит дрожать! Соберись, сосредоточься.
Изящная, чистокровная, каурой масти Олимпиада и отличной выездки смоляно-вороной Степняк вышли на старт. Трибуны ждали гвоздя программы. Так вот он каков, этот гвоздь: жокеи — женщины! И сколь непохожи одна на другую были лошади, столь разнились между собой и их седоки.
Олимпиада и Степняк взяли старт.
Стелла, крупная, большерукая, осанистая, одетая в желтый камзол и малинового цвета галифе, горделиво подняв голову, прямо со старта задала своей лошади аллюр, годный разве только для самой короткой дистанции. По трибунам прошелестело: девка зарвется, не рассчитала трассу. Зрители затаились. Раздражающие и лошадей и наездников свист, крики, шум смолкли. Олимпиада, послушная Стелле, с ходу оторвалась от Степняка, уверенно набирала скорость. Стелла оглянулась: Степняк шел на два корпуса сзади. Мало, отец наказывал: не только первой, но и с рекордом.
— Вперед, Олимпиада, вперед!
Марина в белой рубахе апаш и черных с белыми лампасами галифе казалась одним целым с атласно-черным конем.
В сравнении со своей сестрой Марина выглядела миниатюрной, легкой. Длинногривый рослый Степняк с сильно изогнутой шеей, с глазами большими, влажными и горячими, казалось, не скакал — плыл, без каких-либо усилий перебирая в воздухе крепкими, сухими ногами.
