— Одну рюмку! — сказал Лежнев. — За лед, который тронулся.
В этот же день в Крутогорск прибыла еще группа актеров.
Уехавший после расформирования театра в Одессу молодой щеголь Геннадий Берзин мотался там по кабинетам отдела культуры, стучался-недостучался в тюз, в Драму, даже в Музкомедию. Потратил впустую два месяца, успел только жениться. И решил: все, вон из Одессы. Жена его, рыхлая, голосистая блондинка Светлана Цехмистрий, по сцене Семенова, удерживала своего суженого чуть не силой от бредового решения броситься в какую-то Сибирь. Но потом, поразмыслив здраво, сдалась: и там, в Сибири, тоже ведь люди живут, а оклады в той стороне — она это сама слыхала — повыше, чем в Одессе. Сдалась. И, нагрузив контейнер домашним скарбом вплоть до велосипеда, смело ринулась навстречу снегам и тайге с мечтой о длинном рубле.
Помятый, с подскочившим нижним давлением, оглохший и выпивший («внук напоил»), в унтах и водолазном свитере прибыл народный артист РСФСР Павел Савельевич Уфиркин. Его сопровождала и опекала в пути молодая актриса, рассорившаяся вдрызг с оператором на съемках агитфильма для ОРУДА Марина Рябчикова.
— Махнем к Красновидову, — сказал ей при встрече Уфиркин полушутя, — не придемся ко двору, так хоть Сибирь посмотрим.
Вот и махнули.
Когда в общественном месте собирается больше трех актеров — все уже догадываются, что это актеры. Умея говорить, слушать они, как правило, не умеют. А говорят на голосах поставленных, приподнято, с жаром. И образно до того, что за образностью с трудом улавливаешь суть. Столпившись у окошечка администратора гостиницы, они все что-то требовали, тут же рассказывали путевые истории, подкрашивали их («да, к слову!») анекдотами.
— Тише, — умоляла администраторша, — ведите себя культурно, от шума не вижу, что нишу. Паспорта и три рубля за прописку.
— Хоть десять дам, только не первый этаж, — предупреждала Семенова, — меня выкрадут.
— Кому вы нужны? — администраторша теряла терпение. — У нас этого не воруют.
— Вы не грубите, я пожалуюсь мужу. Геннадий! — позвала она. — Почему меня так смеют…
Геннадий Берзин стоял в дверях администраторской и курил. На зов жены сердито отмахнулся и ушел в вестибюль.
— Ну вот, и он туда же.
Марина Рябчикова, получив талончик на номер, спросила:
— А в этом номере кран не течет, не свистит?
— В этом номере вообще нет крана.
— Как?!
— Очень просто: умывальник в туалете. Заполняйте гостевой бланк и не задерживайте, гражданочка.
— Новости! — Рябчикова надула губы, схватила анкету и принялась ее заполнять. Испортила одну, побежала за другой. И другую испортила.
Уфиркин сидел рядом, смотрел на Рябчикову сонными от высокого давления глазами, потом сказал:
— Здорово ты, того… Всем, что ли, заполняешь?
— Да нет, — злилась Марина, — себе, и все неправильно.
— Возьми уж еще один бланчик, помоги старику.
Марина помогла. Уфиркин посмотрел в анкету.
— Что ж ты мне в графе «цель приезда» написала?
— Гастроли. А что же?
— Да ты что, душка? Мне не хватает сейчас только по гастролям мотаться. Душка, ты посмотри на меня, похож я на гастролера?
Марина послушно посмотрела на Уфиркина и согласилась:
— Да, не похож. А что же написать?
— Пиши: за смертью гоняюсь.
— Да вы что? — вскрикнула она. — Зачем такие шутки?
— Ну тогда напиши: под знамя Красновидова. Или уж, на худой конец, — сторожить театр, чтобы дрова не воровали. Дровами, поди, отапливают? А такую коробку… Сцену да зал…
— А ну вас, говорите черт те что… — Она сбегала за новым бланком, заполнила.
Уфиркин прочитал: «по делам службы».
— Пойдет. Умница. Спасибо. А какая служба — никого не касается. Все так.
Пришли крутогорцы. Объятия, знакомство, расспросы. Помогли новоприбывшим разместиться по номерам. И в номерах поднялся невообразимый шум.
Полку прибыло.
— Если мы все будем питаться порознь, нам надолго денег наших не хватит, — внушала Ксюша Рогову, хотя Петр Андреевич и не возражал. — Берусь, вот честное слово, берусь сэкономить.
Рогов с каждым днем все больше проникался тихим восхищением к этой женщине. Она мысли других словно подслушивает.
— Как же вы их сэкономите, Ксюша?
— В общий котел!
Она целое утро носилась с этим общим котлом, ее вдохновляло уже само сочетание этих слов, котел ей виделся живым, как таз из «Мойдодыра», только большим и емким, которого хватит на целую роту, и все, что в нем будет вариться, окажется втридешева. Она даже напевала эти два слова «Об-щий коте-ол, об-щий коте-ол» в ритме неторопливого вальса и представляла, как радостно затанцует вся их дружина, когда увидит этот котел бурлящим, окутанным паром и аппетитным запахом, дрожащим от желания всех накормить до отвала.
— Мы устроим нарпит, Петр Андреевич! Доверьте мне быть поварихой, ну доверьте! Обещаю, будет вкусно и дешево. Мне приходилось так, в войну.
— Нет, Ксюша, — Рогов от умиления развел руками, — вы… вы просто необыкновенный человек! Дитя природы, где же вы этот нарпит надумали устроить?
— В театре.
