— Задам, но можешь на него сейчас и не отвечать. Мой изначальный принцип как режиссера такой: отыскивая идею пьесы, определить ее одним глаголом. Определив этот глагол, смело принимаюсь за работу. Улавливаешь смысл?
— Да.
— Так вот какой вопрос: чего ты хочешь? От нас, от театра, от его спектаклей? Считай, нас ты сагитировал, мы пошли за тобой, даже не пошли, а полетели, за тридевять земель. Куда ты нас поведешь? Поверь, я спрашиваю без подвоха, а тебе самому ответ на этот вопрос нужен в первую очередь, причем исчерпывающий и ясный, как небо. Найди глагол своей идеи.
— Хорошо, — сказал Красновидов.
За окном глухая безлунная ночь. Серая болотная мга. Капли брякали по жестяному карнизу, редкие и тяжелые, будто на карниз протекало из недокрученного водопроводного крана. Лина, накрывшись с головой одеялом, спала. Изредка вскидывалась, сонно бурчала: «Ты еще не спишь» — и вновь накрывалась с головой.
«Найди глагол своей идеи». «Чего ты хочешь?» Спать. Или убежать из Крутогорска. Куда-нибудь на Чукотку, к белым медведям. Лежнев влил мне порцию какого-то лекарства, и я отрезвел. Отрезвев, почувствовал, что гол и слаб, растерян и подавлен. А мне нужно ответить Лежневу. И всем, кто пошел или пойдет за мной. С чего же начать?.. С того, что возьму себя в руки».
У Красновидова была игра, которой он пользовался редко и осмотрительно. В практике работы над ролью он придумал и освоил… манеру, что ли, приемы разработки образа в воображении. По аналогии с знаменитым внутренним монологом, открытым Станиславским, Красновидов выходил на внутренний д и а л о г с воображаемым партнером. Психологически процедура сложная, она требует нервного напряжения и собранности. Объект общения должен быть ясно, отчетливо увиден и схвачен внутренним оком. В создаваемом в воображении диалоге, думая за себя, думать и за партнера; п р е д в и д е т ь его поведение, возможные ответы, возражения.
Занимаясь построением воображаемого поединка с партнером, Красновидов стремился порой содержание диалога облечь в ритмически опоэтизированную форму: если помогает, пользуй. Мысленно возникающий текст диалога, слагаясь размеренной строкой в столбцы, прочней запоминается.
В эту ночь Красновидов призвал на дуэль-диалог Лежнева.
«Егор, кто нынче ищет сибирскую нефть?
Кто рыжие сальные пятна нашел на болотах?
Ответь, хоть заранее знаю, что ты ответишь».
«Маньяки, черт бы тебя разодрал».
«Что же, я с этим почти что согласен,
только назвал бы я их скорей одержимыми…
Теперь скажи, какой глагол,
Егор, одолевает этих чудаков?
Молчишь? Растерян? Ты не знаешь?»
«Пристал, как банный лист.
Найти. Найти! Найти!!»
«Раз! Один глагол открыли мы.
Недурно. И я хочу того же:
найти. Запомни это.
…Позволь теперь мне подойти с другого бока.
Театра моего погибель
заставила меня м е ч т а т ь о нем.
Об идеальном театре.
Вечном. Нужном. Как нефть.
Нет, больше, больше, чем земные блага.
Театр — творец, театр — борец;
театр, где страсти бушуют
на сцене и в зале,
где горе и радость
людей очищают от скверны
и накипи чванства,
мещанства,
стяжательства и равнодушья…
Ты сомневаешься? Ты несогласен?»
«Несбыточно».
«Так ты считаешь. Значит, давай
заколачивай театр гвоздями?
И я, Красновидов, выходит, как тот
Дон Кихот?»
«Да».
«С точки зренья Лежнева?»
«Да. Берешь на себя непосильную ношу».
«Почему? Полагаешь, не хватит и жизни?
Не увижу мечты воплощенье?»
«Мне в заоблачных высях уже не летать.
А мечтать, так о том,
что по силам моим и старанью».
«Что ж. Положу один камень
и уйду с сознанием гордым, что п о и с к я начал.
Кто-то положит второй. Пусть я нашел
лишь рыжие пятна на мертвом болоте.
Кто-то — за мною — откроет фонтан.
Но если не сделать первого шага —
вторник никак уж не будет».
Ангелина Потаповна проснулась и, морщась, прогундосила:
— Ты еще не спишь?
— Не мешай мне!
«Терпенье, Лежнев! Терпенье. Один японец говорил: надо тихо торопиться. На Монблан одним прыжком не вскочишь. Карабкаться придется, ползти. Понимаешь, надо положить первый камень.
