Захлебываясь от азарта, она быстро-быстро стала рассказывать, как, излазив весь театр, наткнулась на пристройку за глухой дверью в фойе и обнаружила печку с плитой, тут ее и осенила мысль убрать оттуда всякую рухлядь, вымыть пол, и это будет кухня. Теперь, если Рогов разрешит, она упросит завхоза ввернуть в комнатушке лампочку и разыскать шкаф для посуды.
— А вы, Петр Андреевич, не могли бы пожертвовать шесть тарелок? Нет? Только три? Тоже хорошо, остальные докупим. И ложки и вилки. Пусть алюминиевые. А что? В нарпите серебро не принято. Так вы согласны? Петр Андреевич, ну что вы молчите, согласны?
Что с ней поделать? Петр Андреевич взял ее под руку, и они пошли в театр осматривать будущую кухню «нарпита».
Завхоз, он же электрик театра, — Ксенофонт, молодой, светловолосый, розовощекий и очень косолапый парень лет двадцати двух, безоговорочно взялся помогать. Наладил плиту, натаскал воду, отшвабрил в фойе полы. Хозяйка называла его Ксением.
Готовился обед. Этого ни в одном театре еще не бывало.
Ксенофонт чистил картошку и млел, когда хозяйка подходила к нему посмотреть, как он это делает.
— Ты очень толсто срезаешь кожуру, Ксений, это не годится.
— Ишь ты! Ксений! — умилялся завхоз. — Почти что Ксения.
И преданно смотрел ей в глаза и срезал кожуру еще толще.
В этот день обедало человек десять. Ксюша внесла на коротком ухвате лоснящийся от смолистого нагара, пузатый горшок с духовитыми щами.
Лежнев потянул носом:
— Кто сказал, что горшки обжигают не боги? Тот мудрец был прав: их обжигают богини!
Ксюша делила обед на порции, ухаживала за каждым любовно и сноровисто, без тени подчеркнутой услужливости, по-женски предупредительно и с какою-то тихой радостью: хорошо, что вам вкусно, аппетитно, что вы так мирно сидите все вместе, забыв о делах и хлопотах.
— А что у нас на десерт? — спросил Лежнев. — Фисташки, халва, трюфели?
— Компот из сушеных фруктов, Егор Егорович.
— А-а. Ну что же, это моя печень примет. Вы знаете, товарищи, — Лежнев покосился на Шинкареву, — эта гражданка всю дорогу, пока мы летели, читала «Орлеанскую девственницу», не обмолвилась со мной ни единым словом, а могла бы получить от меня массу полезных советов: я ведь всю жизнь в семье — поварихой. На пятнадцать сортов салатов имею неофициальный патент. Но, признаюсь, претензий нет, справилась весьма. Харч простой, но вкус отменный. Бери меня, Ксюша, на постоянное довольство, вверяюсь.
Красновидов добавил:
— Вкус отменный, но важней идея. Кого-то ей надо в помощь.
Лежнев живо откликнулся:
— Я предлагаю создать пищевой триумвират, включить меня и Ангелину Потаповну.
Ангелина Потаповна тут же отказалась:
— У меня и так хлопот по горло.
Красновидов опустил голову.
— Ладно, обойдусь сама, — сказала Ксюша. — Мне помогает Ксенофонт. Егор Егорович назначается спецконсультантом.
— Ну, конечно, раз есть Ксенофонт, куда уж мне.
Лежнев ядовито посмотрел на Шинкареву.
— Он завхоз, — сказала Ксюша, — очень милый мальчик. Добрый, исполнительный.
Лежнев пропел:
— Пропал завхоз в начале мая, — и повернулся к Рогову: — Объявляй, голубчик, вакансию на должность завхоза.
За столом остались Красновидов, Рогов и Лежнев.
Обсудили списки принятых в студию.
— Манюрину беру на воспитание, — сказал Лежнев, ехидно посматривая на Красновидова. — Что думает Рогов?
— Рогов своих мнений не меняет, — ответил тот и сообщил: — После второго тура отсеялось шесть человек. Осталось двенадцать. Отсеявшиеся, конечно, загорюют. Олег Борисович предлагает в задел две пьесы: «Платон Кречет» и «Свои люди — сочтемся». В эпизодах и массовках будут заняты студийцы. «Свои люди — сочтемся» поведет Егор Егорович.
— Как же это? — Лежнев поднял брови. — Без меня меня женили? А вы спросили, готов ли я к этому?
Красновидов улыбнулся:
— Егор Егорович, вы без подготовки можете поставить на сцене хоть телефонную книгу, а Островский ваш конек.
— Не переоценивайте меня, я тугодум. Для меня слияние с пьесой — муки мученические. Тем более Островский.
— Вам полгода хватит? — спросил Красновидов.
— Чтобы слиться?
— Чтобы поставить спектакль.
Лежнев посвистал что-то, сощурив глаз, подумал, прикинул.
— Пожалуй, — сказал он, — но не меньше.
— Значит, поставите за три месяца. У нас повышенные обязательства.
— «Платона» возьму я, — продолжал Рогов, — и поставлю его с моими ребятами. Еще намечается концертная программа. Я бы поручил ее Шинкаревой. Нет возражений?
— Я — за, — сказал Лежнев. — Ты на какой период все это планируешь? — обратился он к Красновидову.
Тот колебался. Точной даты он назначить не мог. Сказал уклончиво:
— К открытию театра.
— Когда наступит этот день?
Красновидов снова уклонился:
— Когда министерство разрешит нам право на руководство.
— Ты думаешь, разрешит?
Это, конечно, был вопрос провокационный, Лежнев хотел проверить степень его уверенности.
— Надеюсь, — не очень убежденно сказал Красновидов. — Я…
