«Е. Е. Лежнев — Олегу Красновидову.
Здравствуй, Пржевальский, здравствуй, вездеход. Как ты там пашешь, что ты там сеешь и много ли еще горючего у тебя в резерве? Газеты испещрены вестями о тех краях, где ты, мой светозарный, излучаешься в кромешной пустыне, возжигаешь наивные, не тронутые культурой, души хлеборобов. Громко? Прости, сейчас покончу с высоким штилем и перейду на язык смертных.
Итак, приехал Витя Валдаев. Как снег на голову, даже телеграммы не прислал. С ним Элла Ивановна и Ирочка. У Ирочки студенческие каникулы, и она скоро уедет. Элла Ивановна похудела, слабенькая, месяц была в санатории, говорит, что чувствует себя хорошо, но ты сам понимаешь, как может быть хорошо после инфаркта. Валдаев влез уже в дела, составил свою знаменитую картотеку загрузки и потенции актеров и навалился на нас медведем. Мужик он, скажу тебе, расторопный, словно всю жизнь корпел в Крутогорске, так быстро освоился с делом. Аккуратист, все разложил по полкам, всех обязал, распланировал, опросил, прослушал и поставил диагнозы: только работай и меньше философствуй. А? Каково это мне, который без философии шагу шагнуть не может? Нож вострый, не иначе. Знает он, окаянный, что искусство — это строгая организация, учет своих сил плюс хорошее настроение и здоровый желудок. Прав ведь! А если у тебя хронический гастрит? Тогда что? Он и на студию мою лапу наложил, отчетность ему подавай, строгую дисциплину. А куда строже, если я здесь? У меня комар не запищит, если не позволю ему пищать. Верно ведь? Ты же меня знаешь? А ему все мало: «почему разошлись вчера в пять утра?», да «зачем в один день два раза прогонять целый спектакль», да «на каких основаниях отпустил Манюрину?». А какие основания могут быть, если Манюрина влюблена по уши. Приехал на побывку из армии солдат, ходит, как кот неученый, под окнами студии, а Манюрина сознание теряет от тоски. Отпустил и получил от Валдаева нагоняй. А Манюрина-то после свидания пришла царевной преображенной, и Липочка у нее словно воскресла, ожила и заалела цветом маковым. Значит, к солдату сходить — только польза делу? А Валдаев не понимает. И все же Светлану Семенову ты зря с собой увез, она Липочку сыграла бы повзаправдашней, живости у нее для этой роли больше. Павел Уфиркин меня радует, крупно играет, без фальши, земной и настоящий, и весь ансамбль тянется за ним, и сам он — в ансамбле, и от этого и весь замысел спектакля становится на правильный путь. Три прогона целиком, дважды прогнал каждый акт перед этим. Все логично, в общем, живо. Валдаев покряхтывал, сидел где-то в амфитеатре в одиночку, потягивал трубку, черт такой. После прогона подошел: «Незаурядно, Егор Егорыч, слаженно. И замысел любопытен, кхе, кхе. Волнует!»
Валдаев привез письмо от Ермолиной. Я его читал вслух за обедом. Жалостливое письмо. Ей плохо, она нуждается, тоскует, без театра не видит смысла жить. Мы послали Лидуше коллективный ответ. Одобряешь?
Бедность нас заедает, Олег. Актрисы сами шьют себе платья, нарушая эскизы, пользуются тем, что есть в домашнем тряпье.
Стругацкий — тема особого разговора и не входит в мою компетенцию, но коль скоро он ставит «Платона» силами м о и х студийцев, не смею отнестись индифферентно. Предвижу конфликт. Ты знаешь, что он однажды ляпнул на репетиции? «Бежавшая от суда за разложение театра группка нашла себе прибежище там, куда не посылают, а ссылают».
И последнее. Об «Искре». Есть у меня одно сомнение. Героине твоей предстоит играть два возраста, один от другого — в разрыве на пятнадцать лет. Подумай, как это практически осуществит одна актриса. В Ксюшке слишком много молодости. С мужской ролью при такой ситуации было бы проще: наклейки, усы, борода облегчают задачу, а внешние черты актрисы в сильном, сгущенном гриме теряют жизненность, становятся маской. Подумай.
Ну, обнимаю тебя. До скорого!
