– А как же! – настаивал Евгений Алексеевич. – Отвлекли его внимание философскими рассуждениями, стихами расслабили и выкрали возлюбленную!
Павел Васильевич вспотел под пиджаком. Он, конечно, воспользовался минутной переменой в сознании этого жениха и девушку выхватил как раз в этот момент, но рассматривал свой поступок исключительно как спасение человека и о собственном предательстве вообще не задумывался. Да и как он мог предать этого чужого ему мужика, которого видел первый раз в жизни! А тут Евгений Алексеевич, ловко подменяя понятия, выставлял его, Павла, чуть ли не предателем потенциального убийцы!
Павел Васильевич задохнулся весь перед решительным отпором. Но, заметив его смятение и предвосхитив желание защититься, посол быстро продолжил:
– Конечно, вы вкололи ему инъекцию своих философских мыслей, заставили ненадолго поверить в них, а потом сразу же… Правда, – он жестом заткнул скопившиеся во рту у Павла слова, – одновременно с этим вы спасли другого человека, нашу подданную. Ее вы не только не предали, вы и ей самой предать не позволили! И это здорово! Но чувствуете, какой тонкий парадокс вдруг возникает?
Павел Васильевич почувствовал, что парадокс этот в сочетании с настоявшимся в дубовых бочках алкоголем перемешивает его мозги, не дает сосредоточиться. Всегда считавшийся мастером утонченных споров, он и в беседе с послом с удовольствием вкручивал себя в штопор незаурядных рассуждений, но сейчас все больше проваливался в какую-то интеллектуальную западню.
– Давайте выпьем за ваш успех! – Посол поднял свой бокал и улыбнулся Павлу Васильевичу.
На столике у окна зазвонил внутренний телефон. Евгений Алексеевич извинился, тяжеловато поднялся из кресла и прошагал к аппарату:
– Слушаю, – помолчал немного. – Хорошо, завтра в 11:30, – и положил трубку.
Постоял спиной к Павлу, потом повернулся:
– Помните, как там у Николая Степановича:
Он, кстати, сам ее и выбрал, свою смерть. Давайте выпьем за Гумилева, удивительный был человек! За него и за поэзию! – Евгений Алексеевич вернулся к столу и наполнил оба бокала на две трети. – И до дна, потому что настоящая поэзия такое поднимает из глубины нашей души, чего мы и сами часто в себе не замечаем. – И проследив, как Павел Васильевич осушил свой бокал, сделал из своего только глоток. – А кого еще из русских поэтов вы любите?
– Тютчева люблю, Пастернака, Бродского… – пробурчал Павел и подумал, а не предал ли его сейчас Евгений Алексеевич, предложивший выпить за поэзию до дна и тут же выпивший за нее только один небольшой глоток.
– А замечали, что с возрастом разные поэты воспринимаются по-разному? Что по молодости кажется совершенным, к тридцати нередко тускнеет, а казавшееся до этого скучным и не очень понятным, распахивается навстречу великими открытиями. – Посол смотрел на Павла Васильевича.
– Пожалуй, – покачал все больше хмелевшей головой Павел.
– А не предательство ли это по отношению к поэту, которого вы обожествляли в юности, к тем мыслям, которыми восхищались в восемнадцать? Вы же эти мысли теперь считаете простоватыми, они ваши эмоции миксером не взбивают.
Павел соорудил на лице протестную мимику.
– Предательство, предательство, не спорьте, – урезонил его Евгений Алексеевич, – но без этого предательства не случилось бы движения в вашей душе, ваша личность оставалась бы примитивной.
– Это все очень как-то сложно, – выдавил из себя Павел Васильевич и съел кубик сыра, подумав, что для равновесия сознания ему сейчас очень не хватает холодца какого-нибудь или картошки с грибами.
– Вот вы со мной уже и соглашаетесь, милый Павел Васильевич, – заулыбался посол. – Да и что, собственно, такое это самое предательство, измена то есть? Даже сам корень слова «измена» подсказывает, что это изменение, изменение чего-то, изменение, крайняя форма которого становится предательством. Но где эта грань между изменениями, без которых умный человек в принципе прожить не может, и изменениями, перерождающимися в предательство, которое почти всегда это внутреннее развитие уничтожает, вытравливает?
– Изменение и измена разные понятия! Нельзя их сравнивать! И почему некоторое охлаждение к прежним кумирам нужно обязательно называть предательством? Можно подобрать и другие термины, – собрался Павел Васильевич.
– Подобрать можно, только суть не сильно изменится.
– У меня такое ощущение, – Павел Васильевич поджал нижнюю губу и устремил на посла свое пьяное, теряющее осмысленность лицо, – что вы оправдываете предательство и даже наслаждаетесь этим!
– Нет, – усмехнулся посол, – просто я, по вашей же просьбе, раскладываю черно-белое на разные спектральные цвета.