И они сбылись. Была и фата, и полный ресторан гостей, и пьяные песни, и грустные глаза его отца, уже тогда все понимавшего. И уже месяца через три, когда запахи ее тела перестали заслонять весь остальной мир, он начал понимать, что она не очень умна, что ее интересы – это только шмотки и пустые бесконечные сериалы, что в перерывах между оргазмами ему уже не о чем с ней поговорить. И тогда он начал готовить ее к разводу, постепенно, делая их отношения сложными, а иногда и просто невыносимыми. «Я уже отдал ей все, что мог, – убеждал себя Паша. – Все самое важное, искреннее между нами исчезло, распалось на пустые слова и мелкие обиды. Предавать совершенно нечего».
И все-таки он ее предал, изменил ее надеждам на спокойную семейную жизнь, на летние пляжные выходные, на разговоры с подругами о «своем». Павел Васильевич поворочался в кровати. На днях он взял с прикроватной тумбочки сына знаменитую книгу, «Всадника без головы», которой тот сейчас зачитывался и от которой сам Павел в его возрасте оторваться не мог. Полистал и положил на место: как давно он ее перерос.
И получалось, что вся наша жизнь состоит из таких маленьких, часто едва заметных предательств, которые и нам прощают, и мы сами себе с удовольствием прощаем. И так выходило, что Евгений Алексеевич был как-то неприятно прав. С ним очень не хотелось соглашаться, но и опровергнуть его никак не получалось. Посол набросал в голову Павла Васильевича всяких мыслей, и они теперь без спроса лезли и лезли, и подтверждали чужую обидную правоту.
Вспомнилась опять и первая подлинная любовь, порвавшая в клочья все привычки и правила, эти несколько месяцев сумасшедшего счастья и тот самый день, когда она, в очередной раз позавтракав с ним, сказала вдруг с улыбкой, что уже любит другого, а потом поцеловала в щеку и просто ушла, покачивая короткой клетчатой юбкой. Было очень больно, но благодаря ее предательству неожиданно начали писаться стихи, а самое главное, и в чужих стихах открылся огромный удивительный мир. И это открытие постепенно притянуло к себе горьковато-грустное чувство, без которого невозможно прикоснуться к чему-то самому важному.
– Давайте выбирать уже. – Иван Николаевич перебил споры. – Время сжимается.
– И кто же, по-вашему, должен стать этим самоубийцей?! – поинтересовался Климент Борисович.
– Есть два варианта: или доброволец, или Евгений Алексеевич пусть назначает. Лично я готов остаться.
– Браво! – театрально хлопнул в ладоши Климент Борисович.
– Нельзя вам, Иван Николаевич, – сказал посол. – Это ваши люди будут нас отсюда вытаскивать, ваше отсутствие может вызвать у них непредсказуемую реакцию. Еще добровольцы есть?
Все молчали.
– Мое решение примете?
– Примем! – прозвучали сразу несколько голосов.
Климент Борисович закинул ногу на ногу, негромко сказал:
– Хороший повод свести счеты.
– Зато какая свобода внутри раскроется, когда нечего будет терять, – откликнулся кто-то за его спиной.
Посол отпустил спинку стула, на которую опирался руками, и выпрямился.
– Павел, – он посмотрел на Павла Васильевича, – я считаю, что лучше тебя с этим никто не справится…
Ошарашенный Павел смотрел в тяжелые живые глаза посла.
– Я?
– А я сделаю все, чтобы твоя семья добралась до дома.
Все рассматривали Павла Васильевича как совершенно незнакомого человека, впервые появившегося в здании посольства.
– Ну, решили так решили. – Климент Борисович шаркнул стулом и встал первым. – Времени и правда в обрез. Пора, – сказал бодро и направился к выходу.
За ним потянулись и другие, пресс-атташе похлопал Павла по плечу, сказал что-то, а Павел Васильевич и посол всё смотрели друг на друга.
– Странный выбор, не кажется вам? – спросил один из дипломатов Ивана Николаевича, пока они спускались по широкой лестнице на первый этаж.
– Почему странный?
– Не похож Паша на героя, да и двое детей у него.
– Не только у него дети.
– Да, но его дети здесь, рядом. И жена. Есть же и одинокие среди нас. Я вот, например.
– Так что ж не вызвались?
– Я?
– Ну да, – посмотрел на него Иван Николаевич.
Собеседник пожал плечами:
– Евгению Алексеевичу, наверное, виднее.
– Тогда и удивляться нечего.
Павел Васильевич сидел за рулем посольского микроавтобуса. Водительская дверца была открыта, фары выхватывали из наплывшей темноты внутренний дворик, большую уличную вазу с цветами, ствол пальмы, часть забора с металлическими воротами. В руках он держал бутылку водки, из горлышка которой иногда отпивал маленькие глотки. В посольстве был, конечно, и коньяк, и виски, и текила, но сейчас захотелось чего-то родного.
Его жене сказали, что Павел просто останется в арьергарде, сейчас прикроет дверь за всеми и догонит. В последние минуты он прижал к себе сына, поцеловал в губы жену, поднял на руки Настену.
– Я вас скоро догоню, не бойтесь, – сказал Павел, заметил, как жена на него смотрит, догадался, что через мгновение она все поймет, и быстро ушел.