Да, крепко подумав, Михаил допускал, что Люся права, считая его человеком, который знает о классификации всё, нет лучше всё-таки просто знающим о классификации то, чего многие другие о ней не знают – такой оценки он, пожалуй, действительно заслуживал, хотя что из нее для него следовало? Ничего! Ничего нового ни для самовосприятия, ни для большего, чем у него было, устремления к Люсе, ни для ее устремления к нему. Все уже давно устаканилось. Они ничуть не разонравились друг другу, в любой момент при подходящих обстоятельствах и настроенности на сближение могли оказаться в постели, но это им не было так уж необходимо, раз они свободно могли жить поврозь, подолгу не видясь. Видимого предела для дальнейшего сближения не было, каких-либо жестких табу тоже не существовало. И все же достаточно определенно угадывалось отсутствие чего-то важного, возможно, жарко воспламеняющего импульса, который нисходит с Небес ради увенчания симпатий и превращения их в любовь не просто дружеского типа, когда уже признаются законными права друг на друга, потому что больше нет мочи жить врозь.
Однажды, позвонив Люсе, Михаил попал на Наталью Антоновну и по обыкновению заговорил с ней о житье-бытье, но сразу почувствовал, что она очень расстроена, и спросил, в чем дело. Оказалось, Люся уже несколько дней находилась в больнице – ее увезли туда с приступом острой боли.
– Вы не хотели бы проведать ее? – напрямую спросила Наталья Антоновна.
– Разумеется, хотел бы, если это поднимет ей настроение. Сейчас-то ей лучше?
– Лучше.
– Вы когда собираетесь к ней?
– Сегодня днем.
– Можно я с вами?
Они встретились, как договорились, у универмага «Москва» и пошли к академической больнице. Люсю они обнаружили в коридоре, на ногах, с ней была институтская подруга Марина Ковалева. Как и Наталья Антоновна, Михаил расцеловался с обеими, причем сразу понял, что Марина не узнала его. Они виделись только раз на даче Люсиных родителей летом в день Люсиного рождения. Ну, не узнала – так не узнала – он не расстроился. Зато Люся была приятно удивлена, что он пришел вместе с мамой. Люся сказала, что воспалились придатки, и Михаил подумал, что причиной была неустроенная женская жизнь.
Наверно, то же самое считала и Наталья Антоновна. Когда они, поговорив с Люсей вдоволь, покинули больницу, уже сидя в трамвае, Наталья Антоновна вдруг подняла голову к стоящему рядом Михаилу и спросила в упор:
– Скажите, Миша, вы еврей?
Было ясно, что Люсину маму мог бы обрадовать только отрицательный ответ.
– Наполовину, – ответил он, но не добавил. – А что?
– А то, – сказал он себе, – как матери обидно, что бродят вокруг ее яркой красивой дочери молодые мужчины, почти сплошь евреи, причем хорошие ребята, но никто замуж не зовет, и даже когда они неженаты и свободны, потом находят себе других, явно не лучше Люси, зато евреек – и женятся, а те, кто уже женат, и не думают разводиться ради Люси, вот как он, например, Миша Горский, вроде бы и неплохой человек и к Люсе неравнодушен, да что толку в этом во всем? И от евреев, и от русских, и от тех, кто и так, и сяк. А ведь натура у нее такая благодарная – если ее полюбят, она отдаст куда больше, чем будет брать! Но вот ведь и знают об этом, а все равно не берут, может, боятся этого? Просто рок какой-то! Прямо-таки злой рок. Господи, за что ей такое?!. Ведь она никому еще зла не причинила, а все у нее идет наперекосяк!
Наталья Антоновна была в своих мыслях неласкова к евреям – друзьям дочери – не потому, что была антисемиткой, а потому, что для продолжения своего рода они предпочитали евреек, хотя с этим Люся могла справиться даже лучше их – от крупной женщины с рельефной хорошей фигурой естественней ждать горячего, бурного, страстного секса, чем от дамы средней величины.
Но вот как раз где-то возле этого времени ей не повезло и с русским. Люся рассказала Михаилу о нем, не скрывая своего воодушевления. Они были у нее дома вдвоем, и она только перед этим узнала, что у Михаила появилась Марина. Как честный человек в ответ на его доверительную откровенность, она, чуть поиронизировав над тем, что сейчас он все-таки целуется с ней, столь же искренне рассказала о своей любви. По голосу, по движению кисти ее руки, которой она касалась его предплечья, Михаил понял, что Люсино чувство к новому избраннику очень глубоко ее волнует и сама она надеется, что на сей раз ее лодка достигнет семейной гавани. Им было хорошо в атмосфере полной взаимной откровенности. Целуясь, они делились друг с другом уверенностью и надеждой в обретении счастья с иными партнерами, не находя в этом ни цинизма, ни противоречия своему поведению. Люся верила на слово ему, а он ей, и оба желали счастья друг другу в романах, в которых не участвовали.
