И Глеб хотел было пойти распорядиться насчет самовара.
— Не надо, я не хочу чаю, Глеб Петрович, и, главное, мне долго нельзя оставаться, я ведь пришла украдкой! — усмехнулась Ольга. — Сегодня я узнала, что вы уезжаете, и мне непременно хотелось самой поблагодарить вас! — проговорила она дрогнувшим голосом.
— Благодарить меня? За что это? — удивился Черемисов.
— За многое или, лучше сказать, за все… Влияние ваше, Глеб Петрович, было так свежо, так… я не приберу других слов, приберите их сами… что благодаря вам я не та, что была прежде. Сами того не зная, вы всколыхнули мой внутренний мир, заставили меня проснуться и… к чему досказывать? я горячо благодарю вас! — добавила Ольга с какою-то энергичной страстностью в голосе.
Черемисов молчал и застенчиво переминался с ноги на ногу.
— Мне давно хотелось сказать вам то, что сказалось теперь, и поблагодарить вас, — тихо заметила Ольга из своего кресла, ласково улыбаясь застенчивости Черемисова.
— Я тут ни при чем, право ни при чем, Ольга Николаевна! — оправдывался Черемисов. — Послушайте, напейтесь-ка лучше чаю, вы ведь совсем прозябли — ишь дрожите; оделись легко, а на дворе дождь и ветер. Выпьете?
— Нет, не нужно, я согрелась.
— Ну, бог с вами; не пейте, а я, право, тут ни при чем! — как бы сам с собой говорил Черемисов. — Я ведь не развиватель. Тут не я виноват, а виновато время. Время нынче, Ольга Николаевна, такое, что сомневаться люди стали, доискиваться причин, а как доищутся, обидно станет и хочется безобидней прожить.
— Я знаю это, но не встреться на моей дороге вы, не помогло бы и влияние времени, не помогли бы книжки. Книжки — одно, живой пример — другое. Мы ведь в очарованном замке жили, как сказочные принцы и принцессы, а вы это очарование сняли. Ведь молодое сердце очень чутко: оно сумеет подслушать и понять то, о чем и не снилось нашим грязнопольским мудрецам, — улыбнулась Ольга. — И тому, кто заставил биться это сердце, крепкое спасибо! — добавила Ольга и поднялась с кресла.
— Куда же вы, Ольга Николаевна? — испуганно крикнул Черемисов, бросаясь к Ольге.
От Ольги не укрылось это невольное движение испуга; она как-то внезапно повеселела и, ласково глядя на Черемисова, проронила:
— Что делать? пора! Меня, быть может, теперь ищут дома…
— Так идите, только один вопрос: ведь вы не выходите замуж? — вдруг спросил Глеб и почему-то покраснел.
— Отчего вы спросили об этом?
— Простите меня за мой вопрос. Я слышал, будто вы выходите замуж за Речинского.
— И вы поверили? — проговорила Ольга и сурово сдвинула брови, пристально глядя в глаза Глеба.
— Я не поверил, но…
— Вы меня мало, видно, знаете, Глеб Петрович! — перебила Ольга. — Я отказала Речинскому, хотя отец и мать настаивали на этом браке… Чему вы улыбаетесь? — улыбнулась Ольга. — Вы не ждали такой храбрости, да?
— Я радуюсь за вас.
— Я и не собиралась замуж, — продолжала Ольга, — сперва учиться надо, основательно учиться, а потом…
— А потом? — повторил Глеб.
— А потом, что бог даст. Если я и выйду замуж, то не за такого человека, как Речинский… Этот довольный собою судья не моего романа.
— А за какого? — чуть слышно спросил Глеб.
— За такого, который не сложит рук и во время бури не скроется в своем гнезде, а напротив, пойдет навстречу ей, — вот о каком человеке я мечтаю, вот за кем я готова была бы идти всюду, куда ни кинула бы его судьба. Хоть я и выросла в очаровательном гнездышке, но я гнезд не люблю.
Она говорила эти слова каким-то глухим, точно подавленным голосом, в котором слышалась не женская мощь и энергия. Серые ее глаза, блестевшие резким, металлическим блеском, говорили, что она не шутит. Грудь ее высоко подымалась, а сердце ее так и билось, так и трепетало. Так и хотелось ей бросить прямо в глаза Черемисову свое заветное, давно скрываемое признание: «За тебя бы я пошла, потому что я люблю тебя, люблю, мой друг, мой милый!..»
Она этого не сказала и быстро стала надевать перед зеркалом шляпку, а тонкие пальцы ее дрожали и не могли завязать лент.
Черемисов стоял от Ольги шагах в трех и глядел на нее с безотчетной, беззаветной страстью. Жуткое, радостное, впервые испытываемое, молодое, свежее чувство охватило все его существо. Он не рассуждал, он только чувствовал, что любит эту девушку, стоящую подле, любит ее всю, как она есть: ее строгий профиль, ее дрожащую руку, ее голос, всякое ее движение, ее шляпку, ее платье. Он точно опьянел от какого-то неожиданного счастья. Ольга обернулась, а он, не обращая внимания, по-прежнему глядел на нее. И она улыбалась под этим взглядом, улыбалась смущенная и, казалось, ждала чего-то… ждала заветного слова. Еще секунда — и Черемисов бросился бы к ней, сказал бы это слово, но какой-то внутренний голос точно резанул его слух: «К чему, зачем?»
Он пересилил себя и, крепко пожимая Ольгину руку, прошептал:
— Прощайте, Ольга Николаевна… Желаю вам всего хорошего… Славная вы девушка…
— Прощайте… Я ведь…
Она не могла досказать: слезы душили ее, а лицо было бледно и строго.
— Прощайте… я никогда не забуду нашей встречи, — шепнула она и быстро вышла из комнаты.
