— Что ты, что ты? — шутливо засмеялся старик, — своему старому приятелю да на проценты?.. Ну, — шутил старик, — полпроцента в месяц довольно?
— Дружба дружбой, уважаемый Дмитрий Иванович, а деньги деньгами. Полагаю, что за полпроцента вы денег нигде не достанете, а за два процента в месяц я с удовольствием предложу вам требуемую сумму. Надеюсь, это и вам будет удобно, так как теперь время горячее, и денег достать за меньший процент трудновато.
Старик пристально взглянул на Стрекалова и заметил:
— Ну, братец, ты деньги-то наживешь! Из тебя человек выйдет!.. Согласен, согласен, — продолжал Полугаров, — отчего и не дать умному человеку двух процентов… Неси свою мошну… неси!
— Само собою вы, Дмитрий Иванович, заемное письмецо мне дадите. Надеюсь, тогда дело будет аккуратнее?..
— Аккуратнее… именно! — повторил старик. — Изволь, Николай Николаевич, и заемное письмецо дам…
— И проценты, конечно, вперед?..
— Вперед… вперед!.. да! из тебя человек выйдет! богат будешь! — повторил Полугаров и ласково потрепал Николая Николаевича по плечу.
Скоро после этого происшествия старик более сблизился с молодым человеком, подающим большие надежды, и, удостоверившись, что Стрекалов обладает большим практическим умом и уменьем вести дела, дал молодому человеку пай в деле, и дело, при помощи молодого человека, пошло заметно лучше. Через два года Николай Николаевич уже был женихом его дочери.
И тут молодой человек показал себя достойным уважения Дмитрия Ивановича.
Когда старик, отдавая замуж Настеньку, выразил мнение, что не лучше ли Николаю Николаевичу вместо назначенных в приданое пятидесяти тысяч получать ежегодно пятнадцать процентов, Николай Николаевич скромно, но не без твердости, заметил, что, конечно, «проценты, и такие большие — вещь хорошая», но тем не менее «он полагал бы — и надеялся, что и Дмитрий Иванович с этим согласится, — что капитал в руках представит более гарантий», причем присовокупил:
— Мало ли что вперед случится… Пойдут дети, нужно о них позаботиться!
Одним словом, Николай Николаевич настоял на своем и получил накануне свадьбы наличными деньгами пятьдесят тысяч. Старик и тут хотел было дать на двадцать тысяч векселей, но молодой человек не без решительности отклонил это предложение.
— Нет спору, — заметил он, — что векселя, особливо ваши, — те же деньги, но Настенька и я предпочли бы банковые билеты… Оно, знаете ли, как-то надежнее. Вы, конечно, поймете, Дмитрий Иванович, что я настаиваю единственно потому, что понимаю, какие обязанности вытекают из брака…
— Пойму, пойму, друг мой! — говорил старик не без иронии; однако векселей не дал, а дал наличные.
Свадьба была не пышная. «Непроизводительный расход», — говорил Стрекалов. «Много народа!» — согласилась Настасья Дмитриевна. Как до свадьбы Настасья Дмитриевна не считала в числе своих обязанностей принимать слишком нежные ласки от Николая Николаевича, так теперь она считала своей обязанностью принимать жаркие поцелуи без всякого смущения. Она, молодая, свежая и красивая, полная сил и здоровья, отвечала на ласки жгучими ласками. Она отдалась на законном основании, без одуряющей страсти, но зато, раз отдавшись, она не стеснялась; женская стыдливость точно разом исчезла, заменившись самым откровенным служением богине сладострастья. Она смотрела на брачное ложе (освидетельствовав сперва безукоризненность чистоты белья), как на место, где натуре дозволено все то, чего натура, с наклонностями животного, разнуздавшись, потребует…
Даже Николай Николаевич не без удивления заметил, что его молодая жена слишком «горячо и часто его целует».
— Помнишь, Настя, как ты не позволяла себя целовать, бывши невестой?..
— Тогда — другое дело, а теперь я твоя пред людьми и богом…
В первое же утро супружеской жизни Настасья Дмитриевна показала, что она не забывает и других своих обязанностей. Заметив, что сливки к кофе были не слишком горячи, она сделала выговор лакею, предупредив его своим ровным металлическим голосом, чтобы вперед этого не было, и когда Николай Николаевич хотел поцелуем смягчить ее первое после свадьбы неудовольствие, она не без стыдливости заметила по-французски, что «при людях целоваться стыдно», и повторила лакею выговор.
Любила ли она?
По-своему, конечно, любила, хотя в ее проявлениях любви было не менее, если не более, того холодного, обстоятельного разврата, за который так бичуют продажных женщин. Последние развратны по нужде или из любви к роскоши; Настасья Дмитриевна — по святой обязанности.
Кто лучше?
