Казалось бы, что такие нежные супруги должны были сочетаться браком не иначе, как по страсти, но предположивший это был бы очень далек от истины. Николай Николаевич женился на Настасье Дмитриевне вследствие многих основательных соображений, к которым страсть (была, конечно, и ее доля) относилась, как единица к десяти. Стрекалов как-то привык к молодой девушке, у отца которой, откупщика Полугарова, Николай Николаевич был своим человеком. Настасья Дмитриевна еще в молодости отличалась роскошной полнотой стана, красотой и благоразумием, а Николай Николаевич и прежде, как теперь, уважал красоту форм и практичность. Понятно, эти качества и постоянное пребывание вместе сблизили молодых людей. Настасья Дмитриевна и тогда отлично наливала Николаю Николаевичу чай (Стрекалов всегда любил, чтобы чай наливали аккуратно и чтобы на блюдечке не было ни капли, и Настасья Дмитриевна скоро это заметила), понимала хорошую сторону откупщицкого дела и даже могла судить об откупных операциях, симпатично относилась к солидным молодым людям (а Стрекалов к тому же был недурен) и никогда никому не надоедала ни пылкостью речей, ни пылкостью привязанности. Напротив, она знала всему меру и время, и даже раз, когда Николай Николаевич, бывши женихом, стал чересчур нежно целовать молодую красавицу, красавица тихо отвела его руки и не без хладнокровия заметила:
— Перестаньте, Николай Николаевич. Теперь не следует. Подождите, после свадьбы. Да и пора чай разливать, — прибавила она, вставая.
И мерной походкой пошла в столовую разлизать чай; никому не забыла положить столько сахару, сколько кто любит, аккуратно поставила перед Николаем Николаевичем густые сливки и домашние сухари, и при всем этом ее белая рука ни разу не дрогнула. Только румянец несколько ярче горел на щеках; но серые глаза, по обыкновению, глядели строго, сжатые губы все-таки не хотели разжаться, и каким-то холодом веяло от этого красивого лица, точно перед вами было изящное мраморное изваяние.
Отец Полугаров очень любил свою дочь и вряд ли бы отдал ее замуж за Стрекалова, тогда еще очень небогатого молодого человека, если б не видел в нем тех же качеств терпения и мастерства в пользовании обстоятельствами для наживания денег, какими обладал и сам он. Этими качествами, вместе с уменьем быстро понять суть всякого практического дела, Стрекалов отличался смолоду и еще юношей любил читать о производстве и обмене и жадно слушал в полугаровском доме, в котором почти что провел свое детство, рассказы о подвигах русских дельцов; эти способности мальчика еще более развились во время пятилетнего пребывания в Англии, где он, после гимназического курса, доканчивал свое образование и, между прочим, изучал заводское и фабричное дело. В стране «угля и железа» прирожденные инстинкты молодого русского предпринимателя облеклись в ту изящно-деловую английскую складку, которая редко встречается в русских дельцах, устраивающих дела «как бог на душу положит»: то замечательным плутовством, то наглостью и наскоком; по-своему восхищаясь «страной закона», молодой человек приглядывался к тамошним порядкам, работал без устали, учился усидчиво и вынес большой запас энергии, сноровку и складку английского дельца. Он порешил составить себе состояние, понимая хорошо, что на родине может с успехом приложить знания, приобретенные на чужбине, и вернулся в Россию завзятым англоманом. Если бы не отец Стрекалова, чудак-помещик, молодой делец немедленно бы затеял «дело», но, не желая огорчать отца, Николай Николаевич поступил в гвардию и, послужив столько, сколько требовало сыновнее приличие, вышел в отставку и приехал в Грязнополье.
В полугаровской семье его встретили как родного, и старик не без уважения смотрел на основательного, толкового молодого человека. Тесное сближение старого дельца с молодым началось после одного обстоятельства, при котором молодой человек блистательно доказал, что из него, как говорил старик Полугаров, «человек выйдет».
Обстоятельство было такое: как-то Полугарову понадобились на короткий срок деньги, и он решился обратиться за ними к своему молодому приятелю Стрекалову, у которого было тысяч пятнадцать. Старик был человек, умевший со всего снять пенку, и думал занять деньги выгодно, то есть без процентов. Полугаров был уверен, что молодой человек (Стрекалову было тогда двадцать пять лет) даст деньги без слова, потому что, полагал старик, в молодые годы чувства мягче, связи чувствуются живей и благодарность еще находит приют в молодом сердце.
И вот однажды, когда Николай Николаевич зашел в кабинет к Полугарову посоветоваться насчет какой-то земли, которую он предполагал взять в аренду, старик, после разговора об этом деле, сказал:
— А мне, Николай Николаевич, нужно тысяч двенадцать. Нет ли у тебя, дружище, свободных денег?
— Пятнадцать тысяч в банке есть! — отвечал молодой человек.
— Дай-ка мне их, пожалуйста; оборот нужно сделать, а деньги все в операциях; мне всего на шесть месяцев.
— А сколько вы, Дмитрий Иванович, платите процентов? — продолжал Николай Николаевич.
