— Время такое, Настенька. Все эти негодяи потому только ругаются, что у самих у них нет ума заработать честно свой хлеб; от этого они, со злости, и проповедуют утопии.
— Скажи лучше: безумство.
— Это все еще цветочки, друг мой, а ягодки еще впереди: не то еще будет.
— Как я боюсь за Федю…
— Бояться нечего: Черемисов не такой.
— А если?..
— Если… — повторил Стрекалов, ничего не ответил и задумался.
— Мне кажется, Николай, Крутовской не возьмет денег, — сказала немного спустя Стрекалова.
— Возьмет, должен взять! — резко отвечал Стрекалов.
Кажется, Николай Николаевич и сам плохо этому верил, потому что с досадой сказал:
— Дурак он, впрочем, большой! Но у меня есть и другие средства заставить его замолчать. Нет, Настенька, Черемисов не похож на него… Ведь это было бы ужасно держать около Феди такого человека.
Настасья Дмитриевна поцеловала мужа в лоб, пожала ему руку, точно хотела напомнить, что она будет на страже, и вышла из кабинета, оставив Николая Николаевича «успокоиться одного».
Как стрекаловский дом был примерным во всех отношениях, так точно и супружеская жизнь Стрекаловых была примерною во всех отношениях. Настасья Дмитриевна была безукоризненная супруга и насчет нравственности строга и к себе и к другим. Николай Николаевич держался в этом отношении взглядов жены, хотя на деле и к себе и к другим был снисходительнее: дальше засматриванья на хорошенькую горничную (и то только после чересчур веселого обеда) он не шел, дальше щипков (и то при соблюдении крайней осторожности относительно «своей Настеньки») он не осмеливался и любил жену, насколько хватало сил и уменья. Вообще он носил брачные цепи весело, незаметно, ласкал, холил жену, советовался в приличных случаях, выдавал бесконтрольно ежемесячно круглую сумму на содержание, а она за все это рожала ему здоровых ребятишек, заказывала вкусные обеды, держала дом в порядке, знала все привычки Николая Николаевича, начиная от любимых сухарей за утренним кофе до любимого французского романа на столике перед постелью, безропотно сносила мужнины ласки, когда не было свидетелей, и считала своей обязанностью окружать мужа всевозможными попечениями. При этом Настасья Дмитриевна обладала счастливою способностью делать все в свое время: вовремя умела поговорить с мужем о домашних расходах, вовремя пошутить, иногда даже слегка пококетничать и вовремя подлить мужу за ужином, — когда находила это нужным, — любимого cherry[22] «своему Николушке».
Во всем была видна с ее стороны обстоятельность, во всем проглядывало строгое исполнение долга, но ни в чем не заметно было ни страсти, ни увлечения, и Настасья Дмитриевна в течение восемнадцати лет была верною, исполняющею супружеские обязанности, законною женой своего мужа, не быв ни разу его любовницей. Супруги прожили эти восемнадцать лет мало того что счастливо, но даже как-то чересчур животно счастливо, и не только ни разу в течение супружества не поссорились, но даже и не побранились. Они, видимо, тщеславились своим согласием и любовью, шли рука об руку, пели тон в тон, друг к другу были предупредительны, друг друга звали «другом», и жизнь их шла мирным, однообразным шагом, — точно они предварительно решили, что для прочности семейного гнезда необходимо только «исполнять свой долг», жить спокойно и уютно, трудиться по мере сил, оставить детям непоколебленное состояние и тогда, свершив все земное, можно, пожалуй, и умереть спокойно, с чистой совестью, окруженными благодарными детьми, а пожалуй, и внуками.
И счастие их было так обаятельно, что многие благоразумные отцы и матери нередко в умилении указывали своим дочерям на эту согласную чету и замечали:
— Вот примерные супруги! Вот настоящее супружеское счастье!
