— Я, право, знаю меньше «Ведомостей» и «Голоса», — улыбнулся Черемисов.
— О женских курсах ничего утешительного не слыхать? — внушительно спрашивала Настасья Дмитриевна.
— Нет-с…
— Жаль будет, если они не состоятся…
— Да, жаль!..
«Однако леди либералка!» — подумал Черемисов.
— Лавровская еще восхищает своим дивным голосом? — продолжала Настасья Дмитриевна, полагая, что если этого молодого человека не тронули женские курсы, то, быть может, тронет опера.
— Кажется, поет…
— Не правда ли, что за прелестный голос?
— Голос хороший…
Настасья Дмитриевна снисходительно улыбнулась и замолчала.
«Не особенно разговорчив!» — подумала она.
— Господин Черемисов оперы не любит? — на чистом русском языке обратилась к Черемисову Ленорм не без насмешки в голосе и взгляде.
«С чего и эта юла пристает ко мне? Экзаменуют они меня, что ли?» — подумал Глеб, пристально взглядывая на француженку, глаза которой посмеивались и имели сильное желание подразнить «этого медведя», как она уже окрестила Глеба по секрету своей соседке.
— Вы думаете? — спросил Черемисов.
— Думаю, — засмеялась француженка.
— В таком случае вы ошибаетесь…
— Очень рада, что ошиблась… Кто не любит музыки…
Ленорм остановилась.
— Что ж вы не досказываете? — вступился Стрекалов. — Заставьте Глеба Петровича выпить до дна горькую чашу…
— Тот человек без сердца…
— А кто любит? — улыбнулся Глеб.
— Ответ не труден, — с гримаской сказала Ленорм…
Черемисов не продолжал разговора, и его оставили в покое. После завтрака Николай Николаевич уехал на завод, а Настасья Дмитриевна объявила, что идет в гостиную продолжать Маколея, и сказала детям и гувернантке, что им пора за чтение.
— У нас, — улыбнулась она Черемисову, — все часы распределены. Я считаю такой образ жизни самым правильным и удобным…
Она остановилась, ожидая, что Черемисов согласится с этим, но так как Глеб упорно молчал, то она заметила:
— Строгое распределение времени приучает к труду и к исполнению своих обязанностей… Мы здесь к этому привыкли и, кажется, все довольны… После завтрака mademoiselle Lenorme обыкновенно два часа читает с детьми в саду… В какое время угодно вам будет заниматься с Федей?..
— Вы рано встаете? — обратился Черемисов к отроку.
Федя вспыхнул и сказал, что рано, в девять часов.
— Ну, это не особенно рано. Когда вам удобнее заниматься?..
— Мне кажется, Глеб Петрович, что вопрос об удобстве должен быть решен вами, а не Федей.
— Мне кажется, обоими, Настасья Дмитриевна… Вы не прочь, Федя, заниматься утром? — снова обратился Глеб к юноше.
— Отчего ж?.. Будемте заниматься по утрам, — проговорил Федя.
— Значит, вопрос и решен, Настасья Дмитриевна…
— Я очень рада, что вы так скоро пришли к соглашению, — улыбнулась Настасья Дмитриевна. — Ну, mesdames, берите книгу и в сад, погода славная…
— Господину Черемисову не угодно будет вместе слушать… les contes de Monsieur Laboulaye?..[24] — совершенно серьезно спросила Ленорм, лукаво щуря глаза в то самое время, когда Настасья Дмитриевна отвернулась…
— Нет, благодарю! — отвечал Глеб.
— Изволили читать?
— Читал.
— Интересная книга!.. — усмехнулась француженка.
— Очень! — улыбнулся Глеб.
— Идите, господа! — крикнула Ленорм, и обе девушки вместе с Федей вышли из комнаты.
«С душком! От скуки можно развлечься с этим медведем!» — подумала про себя француженка.
— Понравился вам медведь, господа?.. — спрашивала она в саду Ольгу и Федю.
— Нет!.. — отвечала Ольга. — У него такая злая улыбка…
— А по-моему, вовсе не злая… Недаром папа его хвалит!.. — заметил Федя.
— Ты всегда говоришь с чужих слов, Федя…
— А ты по-своему, да… — Федя вовремя остановился.
— Уж и споры… Есть из чего, — вступилась, громко смеясь, Ленорм, раскрывая книгу. — Давайте-ка лучше читать.
— Ты, Оля, не сердись, — ласково заговорил Федя минуту спустя, — но разве можно судить так скоро о человеке?..
— Я, милый мой, не сержусь… Я и не сужу… я только высказываю свое первое впечатление…
— Ты не сердишься? Так поцелуемся, — промолвил Федя, подбегая к сестре.
Брат и сестра звонко поцеловались.
— Ну, мир заключен, значит, можно начинать!.. — промолвила гувернантка и стала читать…
Настасья Дмитриевна плохо одолевала Маколея. Ее занимали больше мысли о новом лице… Что это за человек? Не ошибся ли Николай в выборе?.. Будет ли он хорошим наставником Феди?.. Не испортит ли он мальчика?
Как нарочно в это самое время ей подвернулась мысль о Крутовском, и она с сердцем отодвинула книгу. «Господи, какие злые есть между ними!» — шепнула она, и в сердце ее почему-то стало закрадываться сомнение относительно Черемисова.
Черемисов ушел наверх и заперся. Он пролежал на диване, пока не прозвонил колокол.
