Я полюбопытствовал узнать у Стрекалова, правда ли, что люди пьянствуют.
— К несчастию, Карл Иванович совершенно прав! — отвечал Стрекалов. — Пьянство большое и особенно в последнее время… последнюю рубашку готовы пропить… Посмотрите на их лица…
Я посмотрел… Стрекалов говорил почти правду. Большая часть лиц — были испитые, изможженные лица…
— И штрафы не помогают… Уж, кажется, Карл Иванович потачки не дает (Карл Иванович широко улыбнулся, открыв ряд крупных белых зубов). И все-таки пьют!..
Осмотревши завод, мы молча возвращались домой…
— Мне кажется, — сказал я, и, признаюсь, сердце мое забилось, как у школьника, — вы бы, Николай Николаевич, могли сделать доброе дело…
Стрекалов вопросительно вскинул на меня глаза…
— Помочь и им и себе… Пьянство ведь невыгодно и вам?
— Еще бы… Сколько пропадает времени! — живо подхватил Стрекалов.
— И если бы… например… (я чувствовал, что говорю несвязно, я впервые пробовал «окольный путь»)… вы захотели устроить для рабочих чтения…
Улыбайся, дружище, сколько хочешь, и сумей вообразить эту сцену… Я жду, ты готов даже смеяться и заметить, что «соловья баснями не кормят», но ведь начало не конец, и Стрекалов не ты, а потому слушай…
— Чтения? — переспросил Стрекалов и пристально взглянул на меня. — Для чего?..
— Рабочие развлекутся. Меньше будут пьянствовать…
«Англичанин» крякнул и промолчал.
Гаденькое чувство колыхнулось во мне. Чувствовать, какие обходы надо делать, и в конце концов не сметь сказать прямо то, что может говорить семилетний мальчик. Признаюсь, я чуть было не «сошел с рельсов» и не проврался…
— Мысль ваша, Глеб Петрович, недурная, — наконец сказал Стрекалов, подходя к дому. — Мы о ней поговорим…
Начало сделано… Что будет дальше, не знаю, но я снова не без задора сую свой нос туда, где меня не спрашивают, и… верю…
Выкладкой и цифрами моего англичанина соблазнить можно; докажи ему, что доход его увеличится от той или другой меры, он готов будет на самый резкий шаг… Года три тому назад я бы не выжил и трех дней у моих англичан, но «уроки» сделали свое дело… Я уже не бросаюсь на каждого с пеной у рта и со скрежетом зубовным (а помнишь, как мы бросались, и к чему это приводило?) и начинаю привыкать слушать многое не без стоического хладнокровия. На войне (а разве мы, в некотором роде, не воины?) допускается многое, и так как кидание с пеной у рта не всегда дает осязательные результаты, то надо пробовать мудрость змия. Не мытьем, так катаньем… Что ж, попробуем!..
Однако я слишком расписался, а мне пора заняться с отроком. Малый понятный, добрый, из него может выйти порядочный человек, если не погубят его «добрые люди». Пока прощай и бога ради не хандри, не злобствуй, поклонись от меня своему дядюшке и подразни старика, сказав, что я не «на цепуре…»
Глеб все это писал совершенно искренно и не замечал, сколько было в этом письме юношеского задора, непрактичности и глубочайшего идеализма, несмотря на его «практические рассуждения». Он выходил на окольную дорогу один, без союзников, и верил…
Положение Черемисова в стрекаловском доме определилось с первых же дней: он стал в совершенно независимое положение; все мало-помалу привыкли к его сдержанному, молчаливому обращению, тем более что оно как-то вязалось со всем строем стрекаловской жизни. Даже Филат и тот перестал удивляться «чудному учителю» и в отношении к нему перестал напускать на себя молчаливую серьезность, так как почувствовал к Черемисову нечто вроде приязни после потери четырех его рубашек.
Однажды Филат вошел в комнату к Черемисову и мрачно проговорил:
— Глеб Петрович…
— Что, Филат?..
— Я собственно… Так как… Уж и придумать не могу, как это случилось, но только ей-богу не виноват… Потерял, а как потерял…
Он не мог объяснить и невыносимо скреб ногтями свои рыжие баки.
— Да что вы потеряли?
— Сорочки ваши… Я-с, Глеб Петрович, — докладывал Филат мрачным голосом, — если позволите… что они стоят, со всем моим удовольствием…
— Эка вы нагородили чего!.. Ну, потеряли, вперед не теряйте. У меня не особенно много этого добра.
— Я бы почел долгом, Глеб Петрович…
— Очень, видно, богаты? — усмехнулся Глеб.
— Какое наше богатство, а все бы…
— Полно размазывать-то!
Филат осклабился и крякнул.
— А у нас, я вам доложу, Глеб Петрович, чуть что, хоть какую ни на есть безделицу затерял или разбил — сейчас штраф!.. Не бей!.. — ухмыляясь и уже совсем фамильярно рассказывал Филат, прислонившись к притолке.
— Неужели за все?..
— За все-с… Строгости… Ты какое ни на есть опущение в одежде допустил, например, к столу не в белом галстухе вышел — штраф!.. Слово блудное произнес — штраф! — во все лицо улыбался Филат, точно ощущая большое удовольствие в этих штрафах.
— Зачем же вы здесь живете?
— Во-первых, думаешь — человек мнителен-с — не проштрафиться, а во-вторых, своя причина есть…
— Ну, идите с богом, Филат, и не печальтесь о рубахах. Новые куплю…
Филат вышел и долго еще в глубоком раздумье скреб свои баки… «Ведь и у самого ни боже ни, а душа…» — сказал он, проходя по двору на кухню.
