— Нравится, а? А дочь генерала Фендрикова, сына героя отечественной войны, выходит за лекаришку… Что же это такое?.. И какой-нибудь employé[33], из поповичей, говорит: «Я член судебного института…» Нравится?.. Института? До чего все это дойдет… Я и говорю княгине, нет, виноват, графу: «Недалеко время, граф, что мужики нам законы издавать станут, а? Сядут в сенат и станут писать законы. Мы тогда мужиками станем, а они дворянами. А после и свои земли отдадим… возьмите их, берите остальное!..» — говорил князь, иронически подергивая непослушными губами.
— Князь… ваше сиятельство! Я привел бы сюда наших левых, левых привел бы сюда и посмотрел, что бы они могли сказать после ваших слов? Чай, языки бы свои прикусили! — с пафосом заметил Колосов.
Рыбаков не без улыбки внимал этой сцене.
— И знаете ли, достойный Александр Андреевич, — не унимался расходившийся старик, — я в свободное время и проект написал…
«Этого только недоставало, старый ты дурак!» — в одно время подумали Колосов и Рыбаков.
— О чем, князь?
— После в управу отдам… Делайте что хотите!.. Меморандум мой называется: «Об образовании молодого поколения в классическом духе православия, смиренномудрия, терпения и любви!»
— Князь… Дайте раньше прочесть… Ведь этакие вещи — ценность…
Старик совсем стал терять контенанс[34].
— Хорошо… пришлю… — лепетал он, точно мысли выползали у него из головы в виде круглых голых камешков. — Тут не полиция… тут энергия нужна… сильные меры… я предлагал… не послушали…
— И не мудрено, князь. Вот вы святую истину изволили говорить, а поймут ли ее у нас? Вот хоть бы наши левые, слышали, что они хотят?..
— Что?
— Стрекалова выбрать! — тихо отчеканил Колосов.
— Стрекалова? — переспросил князь.
Бедняга даже побагровел, и голос его задрожал при этой новости.
— Что ж? Вы полагаете, князь, не выберут?..
— Ни за что в свете… Ведь он… Он у меня в доме говорил, что мы все проели и пропили… а?.. В доме!.. Мерзавец! Да я не позволю…
Жаль было смотреть на лицо бедного старого князя, обтянутое, худое, с выдавшимися губами, дрожавшими от гнева и волнения; словно собака какая укусила князя, и он чуть не кричал, задыхаясь от бешенства.
Александр Андреевич молча смотрел на этот спектакль, внутренно радуясь, что князя, по выражению Колосова, «проехали по животу».
— Я им покажу… У меня, слава богу, еще связи не порваны… Н-н-е-ет!.. Стрекалову не бывать!..
Для объяснения ненависти князя к Николаю Николаевичу надо сказать, что князь благодаря стрекаловским заводам принужден был закрыть свои, и с тех пор одно имя Стрекалова приводило его в бешенство.
Колосов переглянулся с Рыбаковым, словно спрашивая: «Что, мол, хорошо нажучил?» — на что Рыбаков отвечал быстрым, лукавым взглядом из-под очков: «Хорошенько его, хорошенько!» А князь свирепел.
— Вашими устами да мед бы пить! — заговорил Колосов.
— Слепцы, что ли, наши избиратели? — вкрадчиво поддакнул Рыбаков. — Вождь наш отмечен, можно сказать, перстом божиим… Кому ж вождем быть, кроме князя!
— Спасибо… Польщен… благодарю!.. — прошамкал растроганный старик. — Но я стар и — что делать? — пока должен быть в столице… Но мое благословение на Александра Андреевича… Он молод, силен… Он достоин…
— Князь… ваше сиятельство!.. — изнывал Колосов.
Тут произошла одна из тех чувствительных сцен, во время которой все действующие лица, точно по команде, лезут в карманы за носовыми платками… Князь облобызал Колосова, и оба вытерли слезы… Рыбаков, для приличия, мял платок в руках…
— Я бы не прочь, князь, — нежно пел Колосов, — но против меня врагов много… Стрекаловская партия…
— Стрекалов? — опять взбеленился старик. — Ваши враги — мои враги… Этот либерал? Этот барышник, погубивший мои заводы? Нет! я еще, божией милостью, не совсем слаб… Я всем дворянам порекомендую вас. Я в Петербурге скажу… Вы — и больше никто!..
Тут князь дал наставление Колосову насчет того положения, в которое должно быть поставлено земство, дабы «принцип крови не потерпел ущерба». Колосов, слушая старческий лепет, утверждал, что он «будет действовать, твердо памятуя отеческое благословение именитого старца».
Опять сцена. Опять пришлось лезть за платками.
— Я, право, жалею, князь, — заметил, помолчав, Колосов, — что сказал вам о Стрекалове. Не расстроил ли я вас?
— Ничего, ничего… — бодрился старик.
— Да здесь и душно, князь… накурили… Не угодно ли к жене, она так всегда рада вас видеть.
— Отдохну… душно… благодарю… пойду… — лепетал бедный старик. — Надежда Алексеевна прелестна, мой милый Александр Андреевич, только не позволяет мне ухаживать… хе-хе-хе, — оскалился князь.
— Э, князь! С вашим умом всякая женщина будет рада, когда вы станете ухаживать.
Князю понравился комплимент. Он улыбнулся, как-то бессмысленно выпятив нижнюю губу, и заметил:
— Стариков нынче не любят… хе-хе-хе… Не любят, мой милый, — шутил старик, нетвердыми шагами уходя, опираясь на плечо Колосова, из кабинета.
Рыбаков едва удерживался от смеха.
— Добрый старикашка, — сказал Колосов, возвращаясь к Рыбакову, — но только…
И Александр Андреевич вместо окончания показал на лоб и медленно постучал пальцами по столу.
