Александр Андреевич уехал от Наумовой влюбленный более прежнего. Образ красивой девушки преследовал его везде и преследовал до того, что в голову Колосова забежала даже шальная мысль, в случае крайности, жениться, испробовав, конечно, прежде все средства, чтобы сделать из Наумовой любовницу… Молодой человек все же не мог забыть, что он записан в седьмой книге, а она дочь дворецкого. Уже Колосов, по-видимому, приближался к цели, бывал у Наумовой, понравился матери и ждал только какого-нибудь удобного случая вроде ужина с шампанским, как вдруг его просят не бывать!
В тот же день в ресторане Александр Андреевич встретил товарищей, которые за шампанским поздравляли его с победой над такой замечательной красавицей и спрашивали:
— Дорого дал? Сколько положил на ее имя? Где наймешь ей квартиру?
Колосова бесили эти расспросы. Он отвечал, что все эти слухи — сплетни, однако категорически не опровергал их и улыбался очень двусмысленно, и дал себе слово добиться Наумовой, хоть бы пришлось и жениться.
В то время Колосов был еще молод, богат и еще не изучил хорошо науки жизни; в то время он только проедал и пропивал свое состояние, прожигая жизнь; только впоследствии он сумел пожинать плоды с «посеянного», как несколько лет позже Колосов называл свое истраченное состояние.
«Она будет моей во что бы то ни стало!» — решил Колосов и продолжал бывать везде, где только мог встретить Надежду Алексеевну; насмешки приятелей еще более раздражали его, а равнодушие девушки доводило его до бешенства. Впрочем, он и тогда уже умел скрывать под маской любезного выражения свои чувства и на вопросы своих знакомых о Наумовой всегда отвечал с тактом.
Он знал, что девушки любят постоянство, и играл на этой струне. Колосов не ошибся. Замечая его везде, Надежда Алексеевна сочла его преследование за рыцарскую любовь и стала сама привязываться к нему. Она еще никого не любила, и первая любовь развилась полным, пышным цветом. Она полюбила полно, безотчетно, со страстью впервые любящей девушки.
В один весенний вечер Надежда Алексеевна, увидав Колосова в Летнем саду, сама подошла к Александру Андреевичу, увела его в боковую аллею и, крепко стиснув ему руку, сказала ему страстным, задушевным шепотом, так часто трогавшим зрителя в театре:
— Я люблю тебя! Я люблю тебя, мой милый!
«Наконец-то!» — подумал Колосов и готов был броситься сейчас же обнимать девушку, с покорным видом теперь стоявшую перед ним, если б они были одни; он сдержал бешеный порыв, и только самодовольная улыбка скользнула по его губам.
Скоро у Наумовой явился экипаж, хорошая квартира, дорогие платья, безделки, брильянты; ее, как райскую птичку, лелеяли в роскошно убранном гнездышке. Она ничего этого не хотела, но хотел этого Колосов, а слова его стали законом для любящей девушки. Каждый день приезжал Колосов и уже не спрашивал о любви; Надежда Алексеевна сама чаще спрашивала и горячими поцелуями прерывала его речи. О свадьбе Колосов еще ничего не говорил, но зато Лизавета Петровна зорко глядела за молодыми людьми и как-то раз прямо отрезала Колосову:
— Когда же ваша свадьба будет?
— Через месяц, добрейшая Лизавета Петровна, Надя будет моей женой перед людьми и богом! — отвечал несколько торжественно Колосов, хотя вопрос матери и покоробил его.
— То-то же! — воркнула Лизавета Петровна.
Не совсем легка была борьба для Колосова, и он думал: «Уж не отступиться ли?». Но страсть, жгучая страсть взяла свое, решив борьбу в пользу свадьбы. Он подал в отставку и стал уговаривать Надежду Алексеевну бросить театр.
— Зачем же, Саша? Я так люблю театр… Разве тебе стыдно, что твоя жена будет актрисой?!..
— Вовсе не потому, Надя; но ведь ты знаешь, что нам надо ехать в деревню… Надо поправить имение, похозяйничать; будем хозяйничать вместе…
— И никогда…
— А надоест тебе, мой друг, — перебил Колосов, — ты опять, коли захочешь, поступишь на сцену.
— И ты позволишь?..
— Еще бы, разве я могу тебе не позволить! — окончил Колосов, целуя невесту и думая про себя: «Никогда этого не будет! Моя жена не должна показываться всем на сцене!»
Через месяц молодые люди обвенчались и уехали в деревню. Лизавета Петровна осталась одна, и ей был обещан от Александра Андреевича небольшой пенсион.
Молодые провели целый год в деревне. Этот год прошел как сон для Надежды Алексеевны; ее лелеяли, ласкали и исполняли ее малейшие прихоти, ей ни о чем не давали подумать, потому что думали за нее. А состояние Колосова в это время уменьшалось и уменьшалось; по мере этого уменьшения Александр Андреевич все более и более хмурился и становился холодней к жене; ее наивности уже не так нравились ему, как бывало прежде; ее страстные ласки уже пресытили его, так что он уже начинал останавливать ее и нередко тихонько, отклоняя ее объятия, говорил:
— Какая ты экзальтированная, Надя… Довольно, довольно! Не все же нам целоваться с тобой!
