Иван Петрович был рад, что не застал дома Фенечкина отца. «По крайней мере опять скажу, — думал он, — что, мол, дома нет… Эхма, горе ты, горе!..» — вздохнул Иван Петрович и направился домой. Дома он усидчиво работал до вечера, отнес к Колосову бумаги, а сам опять закатился в трактир. Он спросил себе пуншу и велел завести орган. Под влиянием музыки и пунша Иван Петрович как-то размяк, и его светленькие глазки мигали от набегавших слез. Несколько позднее в трактир пришел Крутовской. Лампадов его заметил и тотчас подсел к нему…
— Господин Крутовской, кажется?
— Он самый, что вам угодно?
— Угодно мне… Нет-с, лучше по порядку… Вы меня знаете?
— Где-то видел!
— Лампадов-с… еще в газетах обругали…
— Может быть! — со смехом отвечал Крутовской…
— Конечно, это обидно-с, но только бог вам судья! — как-то робко говорил Иван Петрович. — А у меня к вам просьба, отпечатайте-ка вы в газетах предводителя…
— Вашего начальника? — усмехнулся Крутовской.
— Именно, но только так отпечатайте, чтобы его пробрало! — с чувством злобы сказал Лампадов.
— За что? — с любопытством спросил Крутовской. Тогда Иван Петрович рассказал ему про намерение предводителя.
— Что за гнусность! — вскрикнул Крутовской, и его маленькие глазки уже метали молнии. — И вы согласились быть сводником этого ребенка? Я ведь тоже Фенечку знаю, она жене работает…
— Мы люди маленькие…
— Ведь это… это подло, господин Лампадов! — с негодованием сказал Крутовской, взглядывая на хмельного чиновника с явным презрением.
Лампадов ничего не ответил на это, а только как-то кисло улыбнулся.
— Вы вот думаете, господин Крутовской, что мы и понимать ничего не можем! — сказал он, немного погодя. — Нет-с, понимаем, какова она должность сводника. Грязь-то эту я не хуже вашего вижу! Может быть, мне и больше вашего жаль Фенечку, да только ведь и я тварь: хочется и есть, и пить, и в преферансик иной раз сыграть. Уклонись я теперь явно, и он от меня уклонится. Что тогда будет? — как бы самого себя спрашивал Иван Петрович. — А ведь на руках у меня, батюшка вы мой, мать! Сегодня опять ругать за дебош будет, — добродушно усмехнулся Иван Петрович. — Ведь что я буду, коли место отымут, что? Вот вы меня в газетах пропечатали, вам-то смешно, а если бы меня бы из-за сатиры вашей в шею выгнали, а? — улыбался совсем сквозь слезы Иван Петрович, потягивая пунш. — Ведь пришлось бы на улицу: пожалуйте отставному чиновнику!.. Смешно бы было, ась?..
Лампадов помолчал и посмотрел на Крутовского.
Крутовской скорей с состраданием, чем с презрением, глядел теперь на своего собеседника, которого он в корреспонденции изображал тонкой шельмой.
— Ведь и я, господин сочинитель, божья тварь и, скажу по совести, от природы не зол, но только своими боками знаю, что самую эту глупую жалость кинуть нашему брату надобно. Ибо будешь ты других жалеть, сам без сапог останешься, ну, и коли тебя не жалеют, — а меня не жалели! — и ты жалеть не станешь! Верно ли я говорю?
Крутовской резко кивнул головой.
— А предводитель меня призрел. Я как получил волчий паспорт (каюсь, за несоблюдение казенного интереса был уволен… не соблюдал-с, хе-хе-хе… не соблюдал-с), так хоть волком вой первое время; я, господин сочинитель, воровал помаленьку на прокормление и ничего не скопил-с! а Александр Андреевич призрели, оценив меня. Работать я мастер… Но только как я ему ни благодарен, а в сатиру его прошу поместить, потому такое это грязное дело… девушку жаль…
Несмотря на цинизм признания, Крутовской почти что с любовью глядел на этого бедного человека. И какой жалкой, глупой показалась ему, после речей Лампадова, его корреспонденция, обличавшая забитого человека. Глядя на пьяноватого чиновника, как будто говорившего: «Ну, вот я весь тут, я воришка, я и сводник — казни меня, если можешь», — Крутовскому невольно вспомнился стих Некрасова: «Бичуя маленьких воришек для удовольствия больших», — и он, прежде радовавшийся хлесткости своей статьи о Лампадове, теперь смотрел на нее, как на нечто детское, глупое и злое…
— Вы, Иван Петрович, протяните это дело еще недельки две… можно? А я тем временем денег достану быть может. Отца уломаем, чтобы Фенечку отдал замуж, да и спровадим отсюда на время.
— Со дна достанет: такой человек. Что зарубит, подай. Конечно, если сатира… в городе станут говорить, быть может и испугается.
— А все попробуйте. За сатирой, как вы говорите, дело не станет.
— Перо ваше, могу сказать, острое. Прежде я негодовал, ну, а там, знаете ли, перестал… но пером восхищен… Перо доброе… Выпьем-ка…
Они выпили.
— А насчет волокиты уж я с месяц дело волочу. Можно и еще две недельки протянуть, у нас теперь время горячее — выборы. Дай вам только бог денег достать да отца уломать, — корыстен только он! И от меня лепту на дело это примите; рублей пятьдесят как-нибудь ухитрюсь от маменьки вытянуть. Я ведь слаб-с, запиваю, и маменька меня в страхе держит! — признавался, добродушно моргая глазками, Иван Петрович. — На руки больше трехрублевой не отпускает!.. Говорит: пропьешь. И правду говорит: пропью!
Крутовской протянул Ивану Петровичу руку и крепко ее пожал.
