— Тоже ведь и я тварь!.. И скажу вам по совести, господин сочинитель, я суть понимаю и вижу, что коли ты меня бить станешь, мне больно сделается, и я бить кого-нибудь стану, и так будем мы, господин сочинитель, лупцевать друг дружку, пока до последнего скота не доберемся. Мы все это поняли своими боками: без капитала ты — тебя бьют, с капиталом — сам бьешь… Вот вы многому учились, видно, и перо бойкое, а какой у вас чин?
— И вовсе нет! — усмехнулся Крутовской.
— То-то и есть!.. Поди же и вам нелегко хлеб насущный достается? И я в семинарии был, сперва учился, но после бросил, тоже желательно было вкусно поесть и попить. А вы сатиру, чтобы первый сорт! Потому Фенечку жаль… Ведь я… говорить, что ли? Ну, да все равно!.. Ведь я… конечно, что я из себя, можно сказать, дрянь, а тоже имею сердце и, знаете ли… в законный брак не прочь бы с Федосьей Андроновной. То есть как бы, кажется, берег ее. Пить бы бросил, — робко, совсем конфузясь, признавался рыжий, невзрачный человек. — Но только куда нам с суконным рылом в калашный ряд… Молода, в Саксонии не была… Эй, любезный! — крикнул Лампадов половому. — Ну-ка, «не белы снеги»!
За полночь они вышли из трактира. Иван Петрович так плохо держался на ногах, что Крутовской усадил его на извозчика и бережно довез до квартиры, где и сдал на руки поджидавшей его матери.
Крутовской всякую гадость принимал близко к сердцу. Рассказ Лампадова взволновал его, и он решился во что бы то ни стало спасти бедного ребенка. Но как? Ну, положим, он напишет статью, резкую, громовую… Принесет ли только она пользу?.. В первый раз в жизни теперь Крутовской как будто и сам усомнился в большой пользе того дела, которое он делает… Неужели и помочь невозможно? — спрашивал он себя с каким-то странным, помимо его воли закрадывающимся в сердце сомнением… «Надо непременно достать денег!» Но тут Крутовской горько улыбнулся; он сам еле перебивался и, потеряв из-за резкой статьи о железной дороге место, успел, дожидаясь денег за свои корреспонденции, производившие фурор, перезаложить все, что только было можно. «Черемисов достанет! Он и придумает, как помочь Фенечке!» — вспомнил Крутовской и хотел было сейчас же бежать к Глебу. «А отчего же не я? Точно без него и обойтись нельзя!.. — начинало грызть самолюбьице. — И зачем я пойду первый… Нет, вздор!» И Крутовской круто свернул с дороги к стрекаловскому дому. «Пусть жена ему напишет, если я ничего не сделаю!» — рассуждал Крутовской. Самолюбие мелкое, пошлое, во второй раз помешало ему протянуть руку приятелю.
Недовольный, раздражительный пришел он домой. Людмила Николаевна встретила его со слезами на глазах и молча подвела к постели ребенка. Ребенок горел и лежал в бреду. Людмила Николаевна не сказала ни слова и только грустно-грустно глядела на мужа. Крутовского взорвал этот молчаливый взгляд, в котором он успел заметить упрек.
— Ну, что ты так смотришь?.. Ну, болен ребенок, доктора надо!..
— Я тебя ждала, Володя…
— Да что я привязан, что ли, к тебе, Люда? Точно я и со двора уйти не смей. Под юбкой, что ли, сидеть должен? — раздражительно крикнул Крутовской.
— Ты меня не понял! — тихо шепнула Людмила Николаевна. — Денег у меня нет!..
— Где же деньги?..
— Вышли все!.. — еще тише говорила жена.
— Ну, что же, ты бы все же могла послать за доктором, после отдадим, а то слезы, вечные слезы. Это что за жизнь! — громко крикнул Крутовской.
— Тише, тише, Володя, — умоляла жена. — Он спит, разбудишь!
— Да что он у нас, герцог, что ли, какой?
— Сын наш!..
— И без тебя знаю, что сын, а я спрашиваю, герцог он, что ли? — кипятился Крутовской, искавший случая на ком-нибудь выместить досаду. Людмила Николаевна тихо плакала.
— Опять? — как-то злобно крикнул Крутовской и выбежал из дому за доктором.
И досада, и тоска, и какая-то беспричинная досада на жену попеременно грызли истерзанное сердце беспокойного, нервного человека.
Крутовской сунулся к лучшему грязнопольскому доктору. Сказали, что спит.
— Разбудить! — чуть не крикнул на лакея Крутовской.
— Не велели… — заикнулся было лакей.
— Будите! — с такой злобой прошипел Крутовской, что лакей не без удивления посмотрел на маленького господина и пошел будить доктора.
— Кто зовет? — спрашивал немец-доктор, высовывая из-под одеяла лысую, солидную и благообразную физиономию в белом колпаке.
— Не знаю-с… Какой-то господин… сердитый…
— И ночью покоя нет! — сквозь сон промычал доктор. — Узнай!..
— Ну что, разбудил? — накинулся Крутовской на лакея, возвратившегося из кабинета.
— Просят узнать вашу фамилию!..
— Господи, что за прохвост! Его зовут, а он фамилию. Скажи: граф Потелицын… — отчеканил Крутовской, улыбаясь своей подвижной физиономией.
— Граф Потелицын! — докладывал лакей снова заснувшему доктору. — Карл Карлыч!.. Проснитесь!..
— А, а… что такое?..
— Вас просят к больному…
— Кто такой?
— Граф Потелицын!..
— Граф Потелицын?.. Странная фамилия. Верно, приезжий?.. Подавай одеваться.
