С тех же пор Колосов стал показывать, что он оправдывает доверие. Он зажил царьком и для того, чтобы поддержать свое звание, стал хозяйничать с общественными дворянскими суммами, точно со своими… Господа дворяне пожирали у своего предводителя такие обеды, что с восторгом рассказывали друг другу о том, как умеет Колосов жить. Если же до Александра Андреевича доходили изредка слухи, что недовольные (а где их нет?) ругают его и замечают, что «как-то он отдаст отчет в суммах», то Колосов на это с олимпийским спокойствием замечал:
— Дураки! Я их кормлю, а они же ругают!.. Небось прикусят языки, когда я им отдам отчет…
Одним словом, почтеннейший Александр Андреевич нисколько не сомневался, что сумеет отдать отчет…
В обществе Колосова боялись и уважали. Конечно, были люди и не любившие его, но большинство преклонялось перед ним, как перед человеком сильного ума. Предместник нынешнего градоначальника, очень мягкий военный генерал, даже побаивался его. Скоро Александра Андреевича узнали и оценили в Петербурге; там он заслужил особенное расположение после того, как Александр Андреевич энергическими мерами предупредил возникшее было между крестьянами недоразумение… За такое усердие, выказанное в горячее время (это было вскоре после освобождения), в Петербурге ему пожали руку и назвали «почтеннейшим Александром Андреевичем». Подвиг этот очень высоко поднял Колосова в глазах всего грязнопольского общества, глядевшего с тех пор на Александра Андреевича, как на героя, хотя военное начальство и даже сам военный генерал были несколько в претензии на Александра Андреевича, помешавшего военным людям дать случай и им показать свою отвагу и распорядительность. Впрочем, впоследствии Александр Андреевич и другим предоставил случай: он был человек деликатный и расчетливый и не хотел мешать и другим показать себя с хорошей стороны. Однажды Александр Андреевич узнал, что в одном бедном селе крестьяне собирают сходки и на сходках этих толкуют о переселении в какие-то благодатные страны, где «земля хлеб родит и где податей не сбирают». Александр Андреевич немедленно дал знать об этом Илиодору Федоровичу и сумел в таких красках нарисовать картину недовольства, что даже мягкий Илиодор Федорович рассердился и принял «меры», за которые его поблагодарили…
После этого события Илиодор Федорович стал весьма признателен Колосову, и бывшие между ними недоразумения рассеялись как дым.
Так-то, не без препятствий, не без бурь дожил Александр Андреевич до настоящего; жизнь его была полна уроков, и он пользовался ими. Недавно, перед тем как начал Колосов хлопотать о председательстве в управе, он ездил в Петербург и заикнулся было о «высоком посте», но там ему сказали: «Молод, послужи-ка еще», — и Колосов вернулся в Грязнополье, готовый еще послужить…
Лампадов закатился на целую неделю и, несмотря ни на какие увещания матери, не переставал пьянствовать. С утра, опохмелившись, уходил он из дома и к обеду возвращался совсем готовый; мать укладывала его спать, поила огуречным рассолом и ругала его всяческими ругательствами, пока не убеждалась, что ее брань ему, что стене горох. Наконец, на седьмой день, он отрезвел, и когда мать стала стращать его, что предводитель наконец потеряет терпение и выгонит пьяницу со службы, Иван Петрович, обыкновенно робкий и безответный перед матерью, теперь напустил на себя отважный вид и, охорашиваясь, сказал:
— Это еще мы, маменька, посмотрим!
— Чего смотреть-то? Станет он на тебя, на дурака пьяного, смотреть?
— Вы, маменька, потише… Этакие дураки всем дворянством орудуют, а вы: дураки!.. Потише, маменька! — хорохорился Иван Петрович.
Старуха от удивления при этих речах крестилась и отплевывалась.
— Да ты, любезный, спятил, что ли?
— Нет, маменька, я не спятил, а он у меня, маменька, вот где! — не унимался Лампадов, сжимая свой кулак и показывая, что Колосов у него там спрятан. — Одно слово скажу, и предводителя в тартарары… Слышали это?..
Старуха в самом деле начинала думать, что бедный ее сын рехнулся.
— Я молчал, долго молчал и буду молчать, но только ежели ты хочешь бедному человеку в душу залезть и душу продать дьяволу, тогда слуга покорный… Шалишь, ваше превосходительство! Дудки!..
— Ваня, Иван Петрович! Да господь с тобой, что ты это несообразное говоришь… ну где тебе, бедненькому, предводителя осилить?.. Усни опять, еще не выспался!..
— Нет, маменька!.. Конечно, я назюзился, но только теперь в твердой памяти, а вы лучше вот что скажите: могу я понравиться девице?..
— Это еще какие новости?
— А такие! Пойдет за меня портниха Фенечка замуж?
— Да проспись ты лучше, Иван Петрович, а то болтаешь как очумелый… Нашел — портниху!.. Глупый! За тебя лучше кто пойдет, с приданым…
— Не надо мне лучше!.. Впрочем, и портниха не пойдет… Любовь!.. — как-то кисло прибавил Лампадов. — Н-н-н-нет! Его превосходительство ошибутся… Шалишь, друг!..
